Галина Гончарова – Выбор (страница 114)

— А мы и не ссоримся, Аксиньюшка, любуюсь я на тебя, да слова подбираю. Не думал я, что ты так поступишь. Устя для тебя все сделала, что могла, в палаты царские с собой взяла — добром же ты ей отплатила! Ох, и змея же ты, сестрица!

Змеи Аксинья уж не стерпела. Взвилась.

— Я⁈ Да Устька твоя перед моим любимым хвостом вертела! Понимаешь⁈ Перед Михайлой Ижорским!!! Меня он любить должен, меня, не ее! А он!!! А она!!! Это она, она, гадина!!! Не я! Я ей просто должок вернула!!!

— Вот как? — Илья на Аксинью смотрел даже с брезгливостью, — и давно у тебя эта… любовь — с Ижорским?

Аксинья сообразила, что не то ляпнула, нос вздернула.

— Не твое дело!

— Да неужто? Отвечай, Аксинья, не то за косу тебя потащу! Не бывать никакой свадьбе! Костьми лягу, а все расстрою!

— Ну…. Недавно. С осени, считай.

Илья только головой покачал.

— Аксинья да не нужен Усте Ижорский! И рядом не нужен, и близко не надобен! Противен он ей, я-то знаю!

— Она ему нужна, — Аксинья вдруг сгорбилась, всхлипнула. Больно стало, как тогда. Словно в сердце нож вонзили, и поворачивают его там, медленно, жестоко… — Илюша, он-то Усте и верно, не надобен! А она ему — дороже жизни! Со мной никогда он так не говорил, не смотрел, не любил! Никогда, понимаешь?

— И ты только из-за этого?

— Только⁈ Он мне голову крутил, чтобы про Устьку разузнать! Чтобы к ней поближе подобраться!

— Так на него и гневайся! Устя тут при чем? — Илья хоть сестру и понимал, а все одно — подлость она совершила.

— Оба они виноваты! ОБА!!!

— А Устя в чем? Что не на Востоке живем⁈ Что бабы у нас балахоны не носят? Так и ты б носила, если что.

— В том! Если б ее не было, Михайла бы…

— Даже не узнал, что ты существуешь. И не увидел бы тебя никогда.

— Мне что — еще и благодарить⁈

— Тебе — головой думать! Дура ты, и дурой останешься. Аська, первый и последний раз прошу тебя, откажись от всего этого, поехали домой.

— Ты в уме ли, Илюшенька?

— Аська, не сможешь ты в палатах! Тут не тебе чета змеи ползают! Сожрут — не подавятся!

— Авось, не сожрут!

— Две свиньи, Авось да Небось весь огород сожрали. Аська, не дури. Ты ж ничего не знаешь, не умеешь.

— А Устька твоя умеет?

Илья язык сильнее прикусил. Про кровь волхвов, про рощу и Добряну не время и не место рассказывать было.

— Ася…

— Устинья то, Устинья се, Устя умная, Устя красивая… меня ровно и совсем нет! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!!! Царевной стану — поделом вам всем будет! А Устьке, гадине, особенно!

— На злобе да зависти дворца не построишь. Избушка — и та рухнет, тебя под собой похоронит. Не надо, Ася, не ломай себе жизнь.

Аксинья отвернулась, глазами сверкнула.

— Кончен разговор. Уходи, братец. Когда любите меня — не лезьте в жизнь мою, не стройте препоны счастью.

— Счастью ли?

— То моя жизнь и дело мое!

— Дура ты, Аська.

— Может, и дура. У вас же одна Устька умная….

Илья рукой махнул, да и вон пошел. А что тут скажешь, что сделаешь?

Через плечо дуру перекинуть, да и вон вытащить?

Скандал устроить, крик поднять? Аксинью на весь свет опозорить? А заодно и себя с ней вместе?

Так нельзя. А словами ее убедить никак не получается, слишком ее злоба да зависть гложут, считай, всю сожрали! За что она так Устинью ненавидит? Да кто ж ее знает?

Просто за то, что Устя — есть.

И за то, что Аксинье до нее — как свинье до солнышка. Может, и жестоко, а только каждый на своем месте надобен. И солнышко, и свинья. Когда оба это понимают, все хорошо да ровно идет. А вот когда наоборот…

Не будет тут ничего хорошего. Это уж видно. И Аську сожрут, дурищу. Только и сделать с ней ничего не получится. Свинья радостно визжа, лезет на вертел. И ничего ты с ней не сделаешь.

Совсем ничего…

Боярин Заболоцкий радости своей верить не мог. Едва дышал от счастья.

Две дочери пристроены! Да как!

С небес на землю его Борис спустил.

— Ты, тестюшка, учти, врагов у тебя теперь много будет.

— Государь, так я ж…

— За такую удачу тебя половина Ладоги со света сжить возмечтает. А вторая половина и попробует.

— Государь! Я ж…

— Мне ведомо, что ты не при чем. А вот им?

— А что ж делать мне, государь? — Алексей растерялся даже. Как-то не готовила его жизнь, к такому повороту.

— Мы с тобой это обговорим еще. Я тебя в обиду не дам, но и сам ушами не хлопай.

— Как скажешь, государь.

Борис с Устей переглянулся, головой покачал. Бесполезно…

Сейчас говори с боярином, не говори — счастье ему разум застит, и счастья того слишком много. С ним разговаривать, что с пьяным вусмерть.

В дверь постучали, Илья вернулся.

— Аська меня даже видеть не желает. И никого… дура она!

— Дура, — Устя лицо руками потерла, вздохнула горестно. — Знала б я — никогда бы сюда ее не взяла. Но ведь на лучшее надеялась, мечтала, что она тут себя покажет, на людей посмотрит. А там и жених какой найдется?

— Нашелся, — подвел итог Илья. — Устя, ты себя за это не терзай, она сама выбор сделала. Кто-то родных никогда не предаст, а кто-то — вот.

— Вот… все одно я виновата буду.

— Не будешь. Мы возможности даем, а человек сам по себе выбор делает, — жестко сказал Борис. — Не вини себя. Пойдем, боярин, провожу я тебя, да и домой поедешь. Тебе еще к свадьбе готовиться. Приданого не попрошу, да все одно тебе хлопот хватит.

— И то верно, государь.

— Вот и начинай хлопотать. Мало времени остается. Очень мало.

Алексей Заболоцкий только поклонился.