Галина Гончарова – Вампиры: Кольцо безумия. Душа дракона. Крест и крыло (страница 20)
– А что так плохо?
– То есть? – искренне удивился Мечислав.
– Ну, мог бы и воспользоваться ее… вниманием. Она была бы только рада.
– Ревнуешь, Пушистик?
Фырканье получилось особенно выразительным.
– Я? Тебя? Ой, мама… ревную?!
Издевательский смешок тоже удался. Тем более что был абсолютно натуральным. Ревновать вот этот ходячий символ экстаза?! Ага, сходи, поревнуй Колю Баскова к поклонницам. Результат будет один и тот же. В том смысле, что ты себе нервы перемотаешь, результата не получишь, а объекту – хоть бы хны. Кстати, а почему – хны? Что такое хна я знаю. То есть – хоть бы хны – в смысле хны на хвост насыпать? Сложно как-то.
Мечислав погрустнел.
– Вечно ты говоришь мне гадости…
– Это – не от великой радости, – вздохнула я, допивая сок. И решила перевести тему. – А все-таки почему бы и нет? Красивая. Модная. И готова на всё. Бери – и пользуйся.
Мечислав тоже решил не углубляться в наши взаимоотношения. А то начнется по пятидесятому разу…
– Юля, я вообще-то брезгливый.
– Вот не подумала бы…
– Все мои любовницы,
– Мы такие, какими нас делает общество.
– Если женщина родилась проституткой, никто ее не изменит, – отрезал вампир. – Равно как и мужчину. Не стану их осуждать, при необходимости такими очень удобно пользоваться, но сам я этого делать не хочу. Такие женщины, как она – хуже чумы.
– И меня еще спрашивают, за что я не люблю вампиров. Да вы просто лицемеры, – покривилась я.
– Отнюдь. Я могу посочувствовать Сонечке Мармеладовой[4]. В некоторых обстоятельствах человек может пойти на что угодно. Взять хотя бы Великую Отечественную, на которой сражался твой дед. Могу тебя заверить, шпионы не гнушались любыми методами. Вплоть до проституции. И я не могу их осудить. Но когда мужчина или женщина решает стать продажной тварью…
– Почему тварью!
– Потому что к человеческому роду они уже не относятся. Они на все готовы ради славы, денег, власти… да просто ради своей минутной прихоти. Это – хищные твари. И им сочувствовать никак нельзя.
– А если человек не представлял, во что впутывается?
– Даже у Доси был выбор – остаться, чтобы стать такой, – или уехать, выйти замуж за хорошего парня и прожить жизнь, пусть и без славы, но зато в радости и любви. Юля, это ведь глупости, что можно быть счастливым только во дворце. Счастье – оно не в золоте, а в твоем сердце.
Я с удивлением поглядела на вампира.
– Ты Библии перечитал? Такие слова…
– Не издевайся. Это ведь правда.
– Только услышать ее от тебя…
– А я что – не человек?
– Ты – вампир.
Глава 3. Как начинаются стройки
Ночь я не спала. Проще было подождать до утра, а не засыпать на пару часов – и вскакивать с криком от очередного кошмара. Или – старого и уже приевшегося. Неважно. Важно то, что Мечислав отпустил меня только в четыре утра. А в семь уже пора было готовиться. Душ, завтрак, туалет… в смысле – что надеть в институт. А что тут наденешь? Мы не в школе. Поэтому – джинсы и майка. Сверху – джинсовая ветровка. На ноги – туфли. В сумку – тетрадь. Проверить ручки – хоть одна-то должна писать? И запихнуть необходимый минимум. То есть – пару бутеров. По расписанию у меня сегодня три пары. Проголодаюсь. Рядом с институтом нет ни одной приличной забегаловки. А покупать пирожки с лотков – самоубийство. Сильно подозреваю, что жарят их там на машинном масле. Я уж молчу про начинку. Кто его знает, лаяла она вчера, мяукала – или ходила с удостоверением инспектора облСЭС[5] и задавала слишком много вопросов? А уж обедать в столовой института?!
Боги, спасите меня раньше. Или убейте, что ли! Все быстрее будет.
Институтская столовая – это жуть. Ассортимент там – те же пирожки, что и у лоточниц, пара сортов пирожных, ну и стандартный «набор юного химика». Чипсы, семечки, соленые орешки, растворимые лапша и картошка. Почему химика? А все равно там одни реактивы. Вы же не считаете, что туда что-то натуральное кладут? Разве что сою. Из напитков – газировка. Хорошо хоть в вестибюле кофейную машину установили. А то раньше в столовке и кофе пить было противно. Всюду перешли на пластиковые стаканы. Но мы же не такие? Поэтому пьем из стеклянных. А микроб – все равно существо нежное и от грязи помирает. Одним словом – обедать в нашей столовке нельзя. А кушать захочется. А еще ведь ехать на это открытие… Мать его! Ну, вот и первое сентября, как оно есть!
Первое сентября. Прекрасный день. Что он собой представляет?
У школьников – торжество маразма. Сначала линейка, на которой директор, опасно раскачиваясь на трещащей трибуне, талдычит про величие образования. Вы в это время стоите и мечтаете, чтобы он или рухнул – или на него сверху что-нибудь упало. Хотя бы птица нагадила. Для оживления обстановки. Потом все зависит от его морального садизма. У нормальных директоров этот день ограничивается выдачей расписания и строгим наказом «не опаздывайте завтра». У особых сволочей – еще от трех до восьми уроков, чтобы скучно не было.
Но это – у школьников.
У студентов немного по-другому. Прилетаешь, смотришь в последний момент вывешенное деканатом расписание – и идешь учиться. Что я и сделала.
Влетела в кабинет за десять минут до начала первой пары – и плюхнулась за парту рядом с подружкой. Сейчас у нас генетика.
– Привет, – шепнула Инка.
С Инкой мы подруги с момента поступления. И надо сказать, что это… своеобразная дружба. Мне легко дается учеба. Инка же еле тащится в хвосте. Не из-за лени. Просто кому-то учиться легче, а кому-то сложнее. Инке наука не дается, но грызет она ее с таким остервенением, что рука преподавателя сама собой выводит «хор» в зачетке. Мне же учеба дается легко. Поэтому Инка использует меня на контрольных и курсовых, а я ее – когда пропускаю лекции, и их потом надо у кого-нибудь списать.
Пока я болела, Инке пришлось тяжело. Да, к третьему курсу все уже разбиваются на пары, тройки и пятерки, все компании уже сыграны и постороннему практически невозможно найти себе место.
Но потом я вышла из больницы, начала серьезно наверстывать пропущенное – и подруга вздохнула с облегчением. Есть на кого свалить свободное творчество.
В свободное время мы общаемся очень редко. Особенно летом, когда Инка уматывает на весь сезон к тетке в Крым. Хотя сейчас это сложнее. Мы ж теперь ридна Украйна и поганые кацапы! Блин, ну это ж надо было так поюродствовать! Эх, взять бы всех наших политиков, связать в один большой узел с олигархами, залить свинцом и притопить в глубоком месте. Лучше – у берегов Англии, чтобы там рыба дохла, а не у нас. Самим – объединиться. В смысле – Россия, Украина, Белоруссия. А что – Бог любит троицу! Вернем великую державу. Америкосов хватит кондратий, англичане так охренеют, что как бы с островка в воду не попадали, а китайцы трижды подумают, прежде чем к нам лезть. А в качестве президента, генсека или даже царя – пригласить Лукашенко. Если его наши СМИ ругают без перерыва на сон и еду, значит, человек порядочный. И ворует только с прибыли, а не постоянно, как наши власти.
– Привет, – отозвалась я. – Кто у нас преподом на генетике?
– Ливневский.
Из моей груди вырвался стон ужаса.
Ливневский был многогранным человеком, но все грани его характера можно было описать одним словом: Сволочь. Сдать ему зачет было, как влезть на Памир… отличники – и те сдавали раза с пятнадцатого. Экзамен ходили пересдавать года по два. В деканате уже привыкли. И даже не ругались. На нас. Ливневский обожал говорить о себе: «Я – единственный по-настоящему неподкупный преподаватель в этом продажном институте!» Как это нравилось преподавателям? Да никак! Шипели гадюками. Но и выгнать эту заразу не могли. И даже повлиять на него. Ливневский был женат на родной сестре зам. директора нашего университета. Надо сказать – это была на редкость гармоничная пара. Она – маленькая, кривоногая как такса, с фигуркой совдеповской тумбочки (2,0×2,0 при росте 1,5 м) и лицом, похожим на непропеченный блин. Прическа – бешеный перманент бледно-пергидрольно-желтого цвета. Одежда – чехлы для танка.