Галина Гончарова – Твое… величество-2! (страница 77)
Мачехе, которая тоже шагренка, и которая утопить тебя хотела, чтобы под ногами не путался отпрыск ее мужа, или вот такому Бертрану, который просто помог? И тогда, когда их из лодки доставали, и ухаживал за ними, и ведь переживал! Искренне, такое не подделаешь!
Знает Бертран про камень, и… откуда бы он о таком знал? Вот что спросить-то надо! А то: убить, нельзя, тайна… даже и подумать смешно сейчас! Какие уж тут тайны?
И тонкие губы чуть шевельнулись, выпуская на волю одно-единственное слово.
— Знаю.
Бертран насупился.
— Но ты не двуипостасный?
— Нет.
— Расскажешь, откуда он у тебя?
— Зачем?
Парень засопел.
Зачем-зачем! А вот! Потому что я через эти камешки да милость Многоликого чуть жизни не лишился! Только вот Рэн Тори об этом не знает, а может, и надо ему рассказать? Тяжело было парнишке на такое решиться, а все же придется! Рэн и шагренец, и чужой, и еще…
— Клятву дай. Что никому про меня не расскажешь, не то убьют меня.
Рэн выдохнул.
Даже это легкое движение причиняло боль. Но есть вещи, которые он обещать не вправе.
— Если это нанесет вред Шагрену…
— Нет же! Где Шагрен, а где Фардания! Вы и рядом не стояли! И тейн для вас никто!
С этим Бертран тоже прав был. Какой там тейн? И неинтересен он был Рэну, вот еще! Какая ему разница, во что верят круглоглазые? Если эти глупцы сами ставят каких-то посредников между собой и Многоликим, тем хуже для них. А шагренцы знают правду, их Император — потомок Многоликого, избранный и осененный милостью Его.
К чему кто-то еще?
— Я промолчу, если это не во вред Шагрену.
С этим Бертран согласился. Собрался с мыслями, да и рассказал, как было. Как трое мальчишек шкоду устроить решили, как искру увидели, как один из них к тейну пошел, как потом двоих убили, а Бертран сбежал…
Рэн внимательно слушал, потом согласно опустил ресницы.
— На Шагрене это тоже узнали. Меня послали найти осененного Его милостью и привезти на Шагрен.
Бертран не был бы собой, если бы не спросил:
— А зачем? Привозить, то есть?
— Мы утратили милость Многоликого. Ее можно вернуть…
Бертран аж назад от Рэна шарахнулся.
— На смерть повезешь⁈ Да⁉
Теперь настала уже очередь Рэна дернуться назад, зашипеть зло и коротко от прострелившей все тело боли.
— Рехнулся⁈
— А ты не знаешь? Правда?
— Чего я должен знать?
Бертран потер лоб.
— Ну… это. — Вроде и не страдал он никогда косноязычием, а вот признаваться в своих грехах неприятно. Тем более, шагренец, они такие, строгие. — Я ж не просто так из храма ушел, злость меня взяла. Парни в могиле, а тейн будет жизни радоваться? Залез я в библиотеку, что смог унести, то и спер, а остальное спалил!
Рэн покачал головой.
— Книги… жаль.
Книга — редкость и ценность, глаза мудрецов, глядящие на тебя со старых страниц и голоса детей над лугом, слова, остающиеся в вечности. Уничтожить книгу, как убить человека. *
— А мне парней было жаль, — огрызнулся Бертран. — Тейна я убить не смог бы, и что-то такое ему сделать тоже, ну хоть так его достал, гада!
Спорить было сложно, Рэн махнул рукой.
— Хорошо. Почему ты это сказал?
— Потому что. Знаешь про свитки на шелке?
— Знаю… это мы вышивали. Наш обычай.
— Ну вот. Я такие и спер, их вынести легко, вокруг себя обмотал, да и неси, и воды они не боятся, и удобно, и не поймет никто, что это такое. Для моряков, вон, тряпка она и тряпка, на портянки годится? Нет, не годится, скользкая, потому что. Вышивка шелком по шелку, старая.
— И?
— Там и про вас написано. Про то, как приносили в жертву осененных милостью Многоликого, старались ее вернуть. У вас такое было? Ты сейчас за этим пошел?
Рэн от такой заявочки аж головой замотал.
— Я? Нет, никогда, я воин, не палач!
Дурнота накатила, в ушах зазвенело, завыло, от одной мысли… его что — правда послали привезти человека на смерть? ДА? Как палача, как самое презренное существо в мире⁈
Брат не мог!
Или мог? Или Ишуро все знал, просто не сказал Рэну? Могло такое быть?
Самое ужасное, что могло.
И знать мог, и не сказать — к чему им лишние тяжести? Есть задание, его надо выполнить, а что, сделав такое, человеком быть перестанешь… это как⁈ За что, брат⁈
Бертран сунул под нос смертельно побелевшему шагренцу нюхательную соль.
— Ну-ка, дыши! Рехнулся, что ли? Ты тут сдохнуть решил, гад⁈
Рэн медленно вдыхал и выдыхал воздух. Едкий запах соли прочищал разум, отгонял прочь мерзкие мысли.
— Это правда?
— Что думаешь, о таком врать можно? — насупился Бертран. — Вот что, я тебе свитки эти принесу. Их тейн особо ценил, хранил в тайнике, вот сам и почитаешь. Еще я врать тебе буду! Всю жизнь мечтал, аж повизгивал! Тьфу!
Рэн прикрыл глаза.
— Прости. Устал. Принеси, пожалуйста, я почитаю. Там на нашем языке?
— Часть так, часть этак, — Бертран понял, что шагренцу еще и похуже пришлось, и злиться перестал. И правда, для него это неожиданность, а что это значит?
Правильно. Что его еще сильнее обманули, чем Бертрана.
— Прошу.
— Принесу я, принесу. Только не объясняй никому, что это такое и постарайся не показывать, понял? Уж капитан-то точно поймет, что к чему, а это ценность и редкость.
Это Рэну объяснять и не надо было. Как себя поведет капитан, окажись у него в руках, считай, новый корабль? Никто не знает… лучше не провоцировать.
— Хорошо. И — спасибо.