Галина Гончарова – Предназначение (страница 70)
Он бы и попал, и докинул… Что там на дне шевелится? Вроде и не так глубоко, может, два или три роста человеческих, лучше не рисковать.
Или…
Михайла прищурился – и едва не онемел. На дне ямы медленно распрямлялась… царица Любава!
Повезло Любаве, не погибла она на кольях. А как свет увидела, так и вовсе распрямилась, вылезти попробовала.
Мертвяков бояться?
Да страх и рядом с ней не пробежал бы сейчас, царицы бы испугался. Баба, когда полубезумная, она и черта напугает так, что тот в раю спрячется.
Грязная, растрепанная, с горящими диким огнем глазами…
– Ух ты! – высказался Михайла. – Говорил Федька, что мамаша его ведьма, но я не думал, что так-то… жуть какая!
Устя шаг сделала, рядом встала, за ней Борис. Смотрели молча.
Любава их тоже увидела – и ровно обезумела:
– ВЫ!!!
Такой визг с ее губ полился, такая грязь, что Устя едва уши не зажала. Противно слушать было. Да и надо ли?
– Боренька, может, оставить ее покамест здесь? Некогда нам…
– Оставить?! Не смей!!! Вытащите меня, немедленно!!!
– Ага, чтобы ты нас убить попробовала? – Из Михайлы мальчишка-скоморох лез неудержимо. И то, сколько он по дорогам бродяжил. – Ищи других дураков! Чего ты сюда прибежала – в спальне не сиделось?!
Любава глазами сверкнула:
– Вытащите меня.
– Кто привел врагов в мой дом? – жестко спросил Борис. – Ты хотела, чтобы меня убили, а Федька на трон сел? Отвечай, гадина!
Любава вспомнила, что сын… зубы оскалила:
– Ты!!!
– Не, это я его убил, не он. – Михайла решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, ухмыльнулся Любаве. И разум если и не окончательно покинул ведьму, то… бешенство взяло вверх, захлестнуло разум, затопило – и сорвалась Любава окончательно:
– Ты?! Тварь неблагодарная, раньше тебя надо было убить, раньше!!!
Устя невольно кивнула, но стояла она чуть дальше от ямы, за плечом Михайлы, вот тот и не заметил жеста, а Любава увидела. И завизжала:
– И тебя, тебя тоже!!! Как всех, как мужа, как Ольку, как…
Борис шаг вперед сделал:
– Мужа?!
Михайла его за плечо схватил, откинуть от ямы, ежели что, напрягся весь, но Борис и не заметил даже.
– Ты моего отца убила, тварь?!
Любава в ответ оскалилась. Видела она, что Борису больно, и ей больно было, и укусить она побольнее хотела:
– Да! Как надоел он мне! Мерзкий, вонючий…
– А еще небось догадался, что Федька – не его сын? – подкинула предположение Устя.
И Любава оскалилась вовсе уж нечеловечески:
– И это тоже! Родинку он углядел!!! РОДИНКУ!!!
– У Истермана такая же оказалась?
– Тебе откуда ведомо?! – удивление даже гнев на секунду пересилило.
Устя головой качнула:
– Чего тут гадать, не могла ты от государя зачать, а вот от Истермана могла, у него родни хватает. Небось приехал кто, а ты и попользовалась.
– Догадливая… – Любава все больше напоминала смерть, как ее иноземные художники рисуют, с оскалом голого черепа.
Борис тоже осунулся, побледнел.
– Отца моего ты не любила никогда, сына от Истермана родила, отца отравила, на меня покушалась…
– Добавь еще, Боря, порчу наводила, – подсказала Устя. – С ее руки легкой на тебе аркан появился, ее сестра и накинула. Так ведь?
– Кто тебе виноват? – оскалилась Любава. – Ты должен был до совершеннолетия мальчика моего править бездетным, а ты с этой гадиной закрутил, да как! Кто ж знал, что она и сама ведьма?
– Ведьма. И ваш аркан почуяла, но не стала шум поднимать. Выяснила только, кто его сделал, да и успокоилась. Порвать-то его и Марина могла, просто так Борис ей не мешал, и вы не мешали. Вы в свои игры играли, она силу копила, мужчин изводила, – Устя была уверена в своих словах. – Ей много силы надо было, чтобы дочь зачать, а для сына – вчетверо. Может, и были у нее на ваш счет планы, да не успела она.
– Ты раньше пришла.
– Федьку своего обвиняйте, я бы к нему кочергой не притронулась, ему моя сила надобна была, его тянуло…
– ГАДИНА!!!
Борис сделал шаг от ловушки.
– Я, государь Россы, мое право и моя воля. За измену мужу, за убийство мужа, за ворожбу черную приговариваю тебя, Любава Никодимовна, к смерти через удушение. Приговор приведен будет в исполнение незамедлительно.
И рычаг повернул.
Повернулась плита, закрыла ловушку, и вой стих, ровно отрезало его.
Борис на пол опустился, Устя рядом с ним, руку его сжала.
– Боренька!
Михайла отвернулся со злостью. Он тут что – бревно бесчувственное?!
Борис руку жены сжал ответно, тепло ее почуял, и легче стало. Самую чуточку, но легче.
– Устя… за что?!
– Она просто дрянь, вот и все. Это как случайная беда, только случай, только игра судьбы, – Устя и не подумала голос повышать. – Просто – случай.
Борис выдохнул, на ноги поднялся. На плиту, под которой обречена была Любава медленно задыхаться, и не поглядел даже. Какое ему дело? Он приговор огласил и исполнил и в своем праве был. Полностью.
– Уходим отсюда. Довольно.
Божедар потянулся, по сторонам огляделся.
Эх-х-х!
Только-только разогреться успел, а враги-то уже и закончились! Где уж тут душеньку распотешить! Всего сотня рыцарей жизни свои отдала сегодня. Может, чуть поболее, около ста десяти человек…
А его ребята?
Божедар прищурился, тела оглядел… двадцать один. И раненые есть.
Среди рыцарей таких нету.
Эх, все одно много, считай, один к пяти. Надо бы один к тридцати… и то много! Иноземцев сколько ни перебей – все мало, а вот свои…