Галина Гончарова – Предназначение (страница 64)
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой
Черная Книга.
Интересно, куда она делась, в той, черной жизни моей?
Хотя нет. Неинтересно, ответ известен заранее. Осталась у ведьмы Сары. Или как там ее звали? А неважно, главное, что вся эта нечисть иноземная на Россу хлынула и преотлично себя чувствовала. Я же помню, как моя свекровушка выглядела. Это я ходила, что привидение замученное, а она – цвела! Странно только, что умерла так рано, могла б и еще сто лет прожить.
Или – не умерла?
Ан нет, помню я, как Федор убивался. Стало быть, какие-то ограничения были? Есть? Что-то такое моя свекровка сделала?
Или – еще проще? Может, иноземцы о ней позаботились, а может, и кое-кто другой.
В этой жизни уверена я, что Маринка умерла, и туда и дорога негодяйке! За Борю еще и мало ей!
А в той жизни?
Когда ни тела ее не нашли, ни чего другого? Ламия ж! Существо достаточно хищное и мстительное. И результат мог быть. Не стала бы она за мужа мстить, не надобно ей такого. А вот за себя, за свои планы порушенные, за то, что ребеночка ей с моей помощью зачать да выносить не удалось, за власть отнятую… почему Федора не убила она?
А может, и не получилось сразу-то! Или… что тот Федор? Кукла-марионетка. Дерни за ниточки, он и лапками замашет в воздухе. Это у меня им управлять не получалось, а все остальные с этим делом справлялись легко. А я…
Стоило мне сказать «черное» – Федька тут же мчался доказывать, что это белое. Почему так?
Он меня ненавидел?
Нет… в монастыре побывав да поумнев, понимаешь, что другое это.
Не ненависть. Желание подчинить, в себе растворить, чтобы я на мир его глазами смотрела, его дыханием дышала, как это сейчас у меня с Борей происходит. Только Бореньке я по доброй воле все отдала, сама умереть готова, лишь бы он жил. А Федору меня, не спросив, отдали. И за то он меня ненавидел. Знал, что добром я бы с ним не осталась, что не люб он мне, постыл, не надобен… Сам себе не признавался, а чуял всем нутром. Оттого и бесился люто, безнадежно, от бессилия своего. Хоть ты на четыре трона сядь, хоть кем себя объяви, не властен ты в чужой душе и никогда властен не будешь. А хотелось ему. И любил, и ненавидел, и подчинить хотел – смесь гремучая.
Придет ли он сегодня?
Да я жизнь готова в заклад поставить, что придет! Для него это главный и единственный шанс! Шанс брату отомстить, меня забрать, и все это, покамест во дворце суматоха да суета… Понимает ли то Любава? Нет.
Вспоминая черную свою жизнь, думаю, что не понимает. Она-то свято уверена, что Феденька ее – сыночек маленький, что послушен он, как овечка, что сделает Федор все, что скажет она.
Зря уверена.
А впрочем, неважно.
Не я ее разубеждать буду, сам Федор с этим справится, когда жив останется. Мое же дело куда как проще. Я должна Бореньке жизнь сберечь. А когда получится, не допустить, чтобы брата своего он убил. Лучше уж сама Федьку убью! Мне его не жалко, и рука не дрогнет, а вот Боря и оплошать может. Как ни крути, они от одного отца, они всю жизнь знали, что братья. Пусть врала Любава бессовестно, Боря уже впитал все это, привык за столько-то лет!
Что толку тело его спасти, когда душа надломится, когда потом он себя виной напрасной измучает? Я бы сказала, что Федьку и три раза убить можно и что на благо это, а Боренька – нет, не готов.
Любого другого – пусть. Но мачеху или брата лучше ему не трогать.
Ох, что ж с людьми-то тяга к власти делает?
Что в ней такого, в этой блестящей игрушке, что человек готов всех и каждого под нож пустить, себя продать, семью растерзать? Что такого в обруче с камушками, что за него душу закладывают?
Это ж не игрушка какая, это ответственность, громадная, тяжелая, страшная… смертная. И за каждого, кто по твоей вине жизни лишился, с тебя спросят. За все ты на том свете ответишь.
С властителей другой спрос?
Да, и это верно.
Когда ты свою страну из пепла и руин поднимал, когда держава при тебе землями и людьми приросла, когда колосс плечи расправил, тебе и убийства простят, и войны. А ты-то уверен, что справишься? Что не будет наоборот?
Это ведь не огород растить, а и то не всем удается. Некоторым делянку с репой-то не доверишь, а туда же, государством управлять рвутся!
Любава об этом никогда не думала. И Федька тоже. А Боря очень боится Россу подвести.
А я… я боюсь его подставить. Тоже в чем-то подвести, не оправдать ожиданий…
Я справлюсь!
Во имя тех, кто ушел за грань, во имя тех, кого я предала в той жизни, – в этой я лучше сама умру! Клянусь!
Женщина на маленькую комнату смотрела не с отвращением.
Черная Книга.
Кому чего, а ей – последний шанс, и не будет другого, собралась она с духом да и переступила порог каморки.
Тут-то закладка Агафьи и отозвалась тревожным звоном, да не до того бабе было. Какие растакие закладки-оповещения? Она о таких и не ведала, и не знала, да и не ведьма она. Не было у нее так-то сил серьезных. Игра одна, баловство.
Так-то, как она, каждая баба сможет угадать, о чем собеседник думает, может, еще чего, по мелочи, в спину гадость прошипеть, а человек и споткнется, хоть вовсе ее и не слышал…
Когда-то хотелось ей ведьмой стать, было.
А только не было у нее таких способностей, зато другое было, не менее важное.
Истинной ведьмой не стать без дара черного.
А чернокнижницей не стать без черной ненависти.
Только когда выжжена душа твоя, когда лишь ярость черная в ней плещется, обида, злоба, только тогда и может оно получиться, у простой бабы да ведьмой стать. Малость остается – Книгу Черную найти, да не забояться в последний момент, но тут уж все сошлось. И Книга, и ярость, и гнев, и ненависть – и для страха в душе женской места не было, слишком много там было ярости, слишком много желания отомстить, и разъедало оно все остальное. Зато Книга довольна была.
Рука, над Книгой протянутая, не дрогнула, не отдернулась в последний момент, прижалась, как то ведомо было женщине, запястьем к застежке кованой, узорной. Рот с клыками длинными, острыми изображающей.
Ожила застежка, клыки в руку впились.
Медленно, очень медленно кровь текла, а женщина от боли корчилась, а руку все ж не отрывала.
И наконец…
Зашелестела Книга, раскрылась первая ее страница.
И надпись на ней буквами алыми, ровно киноварью выписана.
Когда б не признала Книга человека, не пожелала хозяйку сменить, могла б и досуха выпить, остался б рядом с переплетом кожаным скелет белый, дочиста обсосанный.
И признала.
И пожелала.
И выбор сделала.
Женщина хмыкнула, головой качнула:
– Не время сейчас, позднее чуточку. Еще и крови дам, и сделаю, как надобно.
Книга ровно слова человеческие поняла, страницами шелестнула недовольно, но закрылась. И на руки к хозяйке новой пошла.
Когда Агафья влетела в подвал, ровно фурия бешеная, там уж и след простыл.
И книги, и человека.
Пустота.
Тут-то и взвыла волхва, понимая, что теперь проблем втрое будет супротив прежнего. А все одно, выбора нет у нее. Пусть эта ночь завершится, потом думать будем. А ей пока запах запомнить да след – и бегом бежать обратно, вдруг Устеньке помощь потребуется?
Не ждали, не гадали такого приема рыцари Ордена.
До берега-то доплыли они и до казармы дойти успели. А вот потом…
Нападать?