Галина Гончарова – Предназначение (страница 26)
С пятью людьми он и сам бы справился, да вот ведьмы эти, кто их знает, на что способны они? Холопов и ножами можно, да и боярина тоже, а бабы – как? А ведь помешать они могут, и не задумаются… Разве что первой старую ведьму завалить, а потом уж как получится?
– Никак, поросенок наш в себя приходит?
– Не успеет. Начинать пора.
Старая ведьма с камушка поднялась, на котором сидела, в руке нож блеснул. Илья напрягся, но только рубаху на нем распороли, потом рисовать начали на нем, кровью…
Не знал он, что эту кровь у Аксиньи взяли, во время женских дел. Для колдовства только первая кровь лучше месячной, но ту приберечь решили, а за этой не следила Аксинья, вот и заполучили ее ведьмы. Хотели и Устиньину кровь получить, да Устя ритуал проводила постоянно, которому ее Добряна научила, а после свадьбы и вовсе женских дней у нее покамест не было.
Любава подозревала кое-что, но…
Это просто был повод ускориться.
Илья молчал, терпел. Ждал.
Как до дела дойдет, так он этих тварей и разочарует. А покамест… своих подождет. Вдруг успеют еще? Он и сам справится, да риска много, а чему его Божедар сразу же научил – здраво силы свои оценивать и противника, да не рисковать понапрасну. Можно жизнь положить, а дело-то твое кто за тебя потом сделает? То-то и оно!
Ждет Илья.
Устя по спальне расхаживала, ровно лев по клетке, пока Борис не вошел, не обнял ее…
– Устёна? Случилось что?
Не хотела Устинья мужу лгать, да выбора не было, просила Добряна помолчать покамест. Борис хоть и умен, и сметлив, а все же некоторые знания ему в тягость будут. Может он, не разобравшись, и дров наломать, потом все плакать будут.
Потому и выбрала Устинья то сказать, что бабушка велела:
– Боренька… не знаю я. Бабушка на меня смотрела сегодня, сказала – непраздна я.
Борис, где стоял, там и на пол опустился, на колени рядом с супругой.
– Устёнушка моя, родная… правда?!
И столько счастья на его лице было, столько радости… В эту секунду и поняла Устинья – может муж ее полюбить с той же силой, что и она его! Не увлечься, не в благодарность за тепло ее, а просто – сердцем полюбить, потому что нет на земле для него другой женщины! Может!!! Пусть не сразу, но все у них сложится! Все хорошо будет!
Устя к мужу кинулась, на пол рядом с ним опустилась, руки на грудь положила.
– Боренька… что ты?
– Голова закружилась. От счастья.
Муж ее к себе притянул, и подумала Устинья, что не у него одного. У нее тоже голова от счастья кружится. И не думала она никогда о таком, и не гадала, и с жизнью попрощалась… и еще сто раз попрощалась бы ради вот этой секунды. Когда сидят они вдвоем, и рука его на живот Устинье легла, словно от всего мира закрывая только-только зародившуюся в нем жизнь, и лицо у него не просто счастливое. Светится Борис от радости, сияет так, что впору свечи погасить и луну закрыть, в горнице ровно солнышко ясное взошло.
– Боренька…
– Устёна, сердце мое, радость моя, обещаешь мне осторожнее быть?
– Обещаю, любимый. Видишь же, я с тобой рядом.
– А кто будет – не говорила Агафья Пантелеевна?
Устя и не хотела, а хихикнула.
– Боренька, ребенку нашему и десяти дней нет, пока он еще с ноготь размером, а то и поменее. Червячок крохотный, не разглядеть еще!
– Правда?
Устя щекой о грудь мужа потерлась, запах его вдохнула – рядом он! Живой! И в ней частичка его растет, драгоценная! Все, все она сделает, но своих любимых сбережет! Понадобится – сама в могилу ляжет, только через девять месяцев, потому как ребенка родить надобно.
– Боренька…
Луна деликатно отвернулась.
А может, и из зависти. Столько сейчас нежности между этими двумя людьми было, столько тепла, что ей отродясь не виделось. Глядят они друг на друга, от счастья светятся.
Любовь?
И так она тоже выглядит, и двоим людям тепло и радостно было. По-настоящему.
Троим людям. Ребенок, хоть и пары дней от роду, тоже это счастье чуял, пропитывался им и знал уже, что на свет он придет любимым и желанным. Дети все чувствуют…
А на поляне холодно было.
Сара над Ильей встала, в головах у него, литанию завела… Илья и слова не понимал, не по-росски это. Кажись, по-ромски, а то и по-джермански, уж больно язык корявый, резкий, лающий.
Илья уж прикинул, что дальше делать будет.
Перекатится на бок, свечу ногой собьет, ведьму за ноги дернет, подсечет – и кулаком в горло. А потом ею и закроется, вдруг выстрелят из чего али нож кинут… Вот что со второй ведьмой делать?
Слишком далеко стоит, гадина, враз не достать!
– Лю-у-у-у-у-у-уди! А-А-А-А-А-У-У-У-У-У-У-У!!!
Из сотни голосов узнал бы Илья Божедара. Поперхнулась речитативом своим, стихла ведьма. А голос орал от души, да и приближался. Платон два пальца в рот сунул, свистнул по-разбойничьи своим холопам, захлебнулся голос, да и стих.
Тут Илья и решился нападать.
Ежели Божедара… Не препятствие для него два холопа, но вдруг чего ведьмовское у них имеется? И подействует оно на богатыря? Черное колдовство – коварное, подлое…
А вдруг жив богатырь еще, вдруг помощь ему требуется, а он тут невесть чего ждать будет?
Извернулся Илья, ногой свечу сшиб, которую у него в ногах и поставили, а левой рукой ведьму за щиколотку схватил, на себя дернул. Нож в десницу ему ровно сам скользнул, по горлу полоснул гадину.
Кровь хлынула, темная, горячая… Сара и дернуться не успела – черный дар наружу рванулся. И несдобровать бы тут Илье, да на поляне Ева была.
Признал дар хозяйку свою, к ней и потянулся, в нее и впитываться начал… Замерло все, даже ветер утих, побоялся и снежинкой шелохнуть.
Платон Раенский завизжал от ужаса, ровно поросенок под ножом, – и тут Илья опамятовался.
Тушу мерзкую с себя спихнул в сторону, извернулся – и что-то врезалось в него.
– Ходу!
Илья сам не понял, как Божедар его малым не за шкирку с земли вздернул, как за собой потащил, мимо боярина, пробегая, отпустил Илью на секунду, тот чудом в снег не рухнул, а Божедар правой рукой нож метнул, добротный, посеребренный, наговорный, а левой рукой сгреб Платона за загривок да и пихнул что есть силы в сторону ведьмы.
И снова Илью схватил, за собой потянул.
Илья и не видел, что на поляне происходило. А было там то же, что и с Мариной, разве что Марина куда как сильнее была, а Сара – слабая она ведьма. А все ж…
Клинок Еве в глаз вошел, хорошо так, по рукоять самую, она на землю оседать начала, а дар-то черный остался. Может, и метнулся б куда, да тут Платон Раенский прилетел.
И секунды не прошло – на землю ровно мумия осела в шубе боярской, богатой. А дар и развеялся без следа, взял он свою жертву последнюю.
Только три тела на поляне осталось, и так они выглядели, что случайный прохожий потом бы месяц штаны от испуга отстирывал – не помогло. Как есть – жуть жуткая, адская.
Чертовщина.
Илья уж метрах в ста от поляны кашлянуть смог что-то. Божедар, впрочем, и не побежал далее, остановился, выпустил боярича.
– Поздорову ли, Илюшка?
– Все хорошо. А ты как?
– И я хорошо.
– Ты говорил. А потом те двое… – И замолчал внезапно. Илья старался объяснить, понимая, что звучит это как-то странно, а и неважно! Живы – и то главное, а остальное со временем!
– Говорил. Потом эти двое до меня добрались, я их убил, смотрю, а времени, считай, и нет уже.