Галина Гончарова – Графиня Суровая (страница 4)
– Так может, и не было ничего?
– Ее любовник сам хвастался в собрании, и письма ее показывал, рука там Варюшина.
И вот это горькое «Варюшина» сказало Андрею больше, чем что-либо другое.
Любит.
И горюет, и больно ему сейчас, и старается он эту любовь вырвать из сердца… скорее всего, ему это удастся со временем. Но…
– Саша, я понимаю, что ты оскорблен, и обижен, но… что говорит сама Варя?
– Варя никогда не могла мне лгать. Пыталась, конечно…
Увы, и это тоже. Варвара Ивановна Прозоровская не отличалась высоким интеллектом, и пойманная на вранье, заливалась мучительным румянцем. Андрей всегда мог понять, когда она лгала, так и Александр не глупее.
– То есть просто слова. И ты готов разрушить ваш брак вторично[4].
– Третьего раза я не выдержу, Андрей.
И такое лицо было у Александра, что Андрей понял. И пожалел.
Ему и первый-то раз тяжело было простить, с его умом, гордостью, самолюбием, с его характером, который из хилого и болезненного юноши сделал блестящего военного. А второй раз каково?
Это при том, что он отчетливо понимает, будет и третий, и четвертый… Варя не плоха, она просто так воспитана. Она даже не поймет, в чем проблема, и пожмет своими белоснежными плечами. Она же не запрещает мужу любовниц и амуры на стороне? Так почему не дать ей немного свободы?
Что она такого делает? Все вокруг так поступают, и отец, и мать, и вообще… ВСЕ!
– Саша, а что будет с Наташенькой?
– Я определил ее в Смольный. Лично поговорил с Софьей Ивановной, Наташа будет там на особом положении.
– Смольный!
Об этой идее императрицы Андрей слышал. Только вот прекрасно понимал, что вырастить идеальных жен… нет, не получится.
Можно дрессировать как угодно, но потом, когда девушки получат свободу, начнется… да что-то страшное начнется! Огурец когда попадает в рассол – просаливается. Не бывает такого, что раствор становится пресным от попавшего в него огурца.
Так и тут.
Скорее, наоборот, попав в легкомысленное общество, большинство девушек радостно отбросят все привитые им нормы и правила и жадно кинутся в пучину удовольствий. А строгая изоляция на девять лет, которой их подвергают, закончится тем, что они не научатся разбираться в людях. И попадутся на крючок к первому же подонку.
Вслух Андрей этого не сказал, просто покачал головой.
– Ты сломаешь ее. Саша, остановись!
– У меня нет выбора, Андрей. Одной сестре я ее не доверю, вторая сама отказалась.
– Я…
– Варвара?
Андрей вздохнул.
Отказать сестре видеть дочь он не мог. И равно не отказал бы племяннице в визите к матери.
– Я не хочу, чтобы Наташа выросла такой же лживой и легкомысленной, как ее мать. Я ее люблю.
– Ты ее погубишь[5].
– У меня нет другого выбора, Андрей. Ты останешься у меня погостить?
– Если тебе не в тягость будет меня видеть?
– Нет, что ты. Я рад твоему приезду.
Андрей кивнул.
– Может, неделя или две, ты не будешь против?
– Я буду рад. Иногда становится тяжело… Скажи, ты не откажешься передать записку своему отцу?
– Конечно. Что ты хочешь?
– Верну ему приданое Варю… Варвары. Пусть живет как знает, я не вправе более им распоряжаться.
– Я понимаю. Я передам.
– До зимы я поживу в имении, а потом поеду в полк. Я написал прошение в Синод, но ответа пока не получил.
– Скорее всего, тебе откажут. Ведь ты не сможешь привести свидетелей, никто не признается в прелюбодеянии…
– Тогда кинусь в ноги императрице. Буду умолять! Я так больше не хочу. Не смогу.
– Что ж. Я не скажу, что я это одобряю, но я поговорю и с отцом, и с Варварой. Хотя ей сейчас плохо, она тяжело носит ребенка.
– Два раза она детей скидывала.
– Она жаловалась, ей тяжело в постоянных походах. Но она старалась, Саша, она старалась.
– Ноша оказалась ей не по силам.
– Да.
А где-то в Москве, в доме князя Прозоровского, лежала женщина. Лежала и даже почти не капризничала, сил не было ни на что. Ни на крики, ни на истерики…
Ребенок ворочался под сердцем, а ей было просто плохо.
Не душевно, а физически.
В двадцать первом веке сказали бы – сильный токсикоз третьего триместра, осложнения на сердце, сосуды… да там бы врачи с несчастной не слезли и госпитализировали до родов!
А здесь лечили пиявками и припарками.
Порошками и пилюлями из неизвестных науке зверей. Или, наоборот, слишком хорошо известных.
Только вот не помогало.
Ей было ни до кого.
Отец, брат, муж, дочь… все было безразлично сейчас Варваре. Она просто ждала, когда ее мучения закончатся.
Сознание вернулось резко, одним ударом. Вот ее не было, а вот Варя уже ощущает боль, ощущает, что лежит на чем-то мягком, память возвращалась медленно, по капле.
Квартира, идиотский спор, тот белобрысый дурачок, такси…
Она и правда упала? Ох, елки-иголки! Это плохо. Нет, даже не так. Это – ПЛОХО!
Варя в этой жизни может рассчитывать только сама на себя, и должна она быть со всеми конечностями, целая, не больная, желательно не изуродованная. Ей еще работать и работать. И семью создавать, и детей рожать!
Подсознание вильнуло хвостом, хотя Варя точно была уверена, что никаких детей у нее нет.
Варя открыла глаза.
Открывались они, надо сказать, с трудом. И ощущения были – словно ее грузовик переехал. Больно.