Галина Доронина – Кадры нашей любви (страница 5)
– Ужасно.
– Это нормально. Все волнуются перед камерой. Главное, забыть о ней и просто разговаривать со мной.
– Легко сказать.
– А ты представь, что мы снова в том кафе. Только вместо капучино у тебя в руках блокнот.
Машина останавливается возле старинного дома на Арбате. Женя ведет нас через арку во двор, и я замираю от восторга. Это не двор – это декорация к фильму о старой Москве. Мощеная брусчатка, кованые фонари, желтые листья кленов, засыпавшие скамейки. В углу двора – старинный особняк с облупившейся лепниной, и даже облупленность эта кажется нарочитой, художественной.
– Здесь жил когда-то известный издатель, – рассказывает Женя, пока Сережа устанавливает камеру. – В начале века тут собирались поэты. Говорят, бывал даже Блок.
– Правда?
– Не знаю, – смеется он. – Но красивая легенда, согласись.
Сережа машет нам рукой:
– Готово! Можно начинать.
И вот я стою перед камерой, держу в руках блокнот и понимаю, что забыла, как дышать. Объектив смотрит на меня немигающим глазом, красная лампочка горит.
– Инга, – говорит Женя мягко, – посмотри на меня, а не на камеру.
Перевожу взгляд на него. Он стоит рядом с Сережей, и в его глазах такая поддержка, такое тепло, что дыхание постепенно выравнивается.
– Расскажи, как ты начала писать стихи, – просит он.
– Я… – голос дрожит. – Я не помню, когда начала. Кажется, всегда писала. В детстве складывала рифмы про кота, потом про дождь, потом… Ну а потом поняла, что это не игра, а необходимость.
– Необходимость?
– Ну да. Как дышать. Если долго не пишу, начинаю задыхаться от невысказанности.
Женя кивает, и я вижу, что он понимает. Это придает смелости.
– А что для тебя поэзия? – спрашивает он.
– Поэзия – это… – я задумываюсь, ищу слова. – Это способ поймать мгновение и сделать его вечным. Это попытка сказать то, для чего обычные слова слишком грубы. Это…
Останавливаюсь, боясь показаться пафосной.
– Продолжай, – подбадривает Женя.
– Это единственный язык, на котором можно разговаривать с одиночеством.
Тишина во дворе становится почти осязаемой.
– Прочитай что-нибудь, – просит Женя тихо.
Открываю блокнот, листаю страницы. Вчерашнее стихотворение про осень кажется слишком личным. Нахожу другое. Про этот город, про то, как Москва умеет быть жестокой и нежной одновременно.
– Это называется "Московские дворы", – говорю я и начинаю читать:
"В московских дворах живут привидения -
не страшные, а грустные.
Они помнят, как здесь
танцевали на выпускных,
целовались первый раз,
прощались навсегда.
Привидения сидят на скамейках
и листают прошлое,
как старые фотографии.
А мы проходим мимо,
торопимся в будущее
и не замечаем,
что когда-нибудь
и мы станем привидениями
в чьих-то дворах".
Заканчиваю читать и поднимаю глаза. Женя смотрит на меня так, будто видит впервые. В его взгляде восхищение и удивление.
– Это потрясающе, – говорит он. – Совершенно потрясающе.
– Да ладно, – смущаюсь я.
– Нет, серьезно. У тебя особенный дар: ты видишь душу города. А теперь прочитай еще что-нибудь, только более личное.
Листаю блокнот дальше. Нахожу стихотворение, которое писала несколько дней назад, еще до нашей встречи. Теперь оно кажется пророческим:
"Я всегда думала,
что одиночество – это диагноз.
Неизлечимый, хронический,
как близорукость или плоскостопие.
Ходила к докторам-друзьям,
глотала пилюли-вечеринки,
мазалась мазью общения,
но ничего не помогало.
А оказалось,
одиночество – это не болезнь.
Это просто ожидание.
Кого-то, кто будет говорить
на том же языке,
что и ты".
Тишина после стихотворения длится так долго, что я начинаю волноваться. Смотрю Женю. Он стоит неподвижно, и в его глазах что-то очень серьезное.
– Стоп, – говорит он наконец Сереже. – Достаточно на сегодня.
– Как стоп? – удивляется тот. – Мы же только начали.
– Стоп, – повторяет Женя твердо. – Инга, подойди ко мне.