Галина Чередий – Ты вернешься! (страница 4)

– Отпусти, – не попросила – повелела она, и мои колени подогнулись, прежде чем я осознал, что опускаюсь и кладу ее на траву, исполняя приказ.

– Рус? – окликнул меня Васек неуверенно.

– Все прочь! – произнесли следующий приказ разбитые девичьи губы, но вот против него все во мне взбунтовалось.

– Тапок, Васек, валите в гараж и ждите меня, – велел я друзьями, не отрывая от нее взгляда.

– А как же с этими… – начал Васька, но я только зыркнул на него, и он все понял.

– Ты. Уходи, – приказала снова девушка мне и даже издала нечто вроде угрожающего рычания, но ее тут же выгнуло от боли.

– Нет, – мотнул я головой.

– Тогда… покойник… – выдавила она и внезапно перекатилась с воплем муки подальше от меня прямо под развесистый куст, становясь почти невидимой в сгустившихся сумерках.

Я на четвереньках хотел переползти за ней, но остолбенел, отказываясь верить в то, что видел. С кошмарным звуком очертания ее хрупкого тела менялись, суставы щелкали, принимая иные углы, ломаные кости срастались, а окровавленная и истерзанная ранами кожа покрывалась светлой шерстью. Длилось это дикое чудо считанные секунды, а потом все откатилось назад и передо мной снова лежала без чувств на траве девушка. В крови и лохмотьях, бывших недавно ее платьем, трясущаяся до лязганья зубов, но уже без единой видимой раны или торчащей сквозь кожу сломанной кости.

– Охренеть‑охренеть‑мать твою это как?!!! – шлепнулся я на задницу, пялясь на нее в полном шоке.

– Если расскажешь об этом кому‑то – умрешь сам и угробишь всех, кто узнает, – сказала, не открывая глаз… существо тихим и вроде бы слабым голосом, но я всей шкурой и костями почувствовал мощь и весомость каждого слова. – И никаких врачей… Или убью… Просто время…

– Да я пока в психушку не собираюсь, чтобы о таком кому рассказывать, – внезапно успокоившись, ответил ей, но похоже она уже не слышала – окончательно отрубилась. – Сначала шевелиться опять смоги, а потом уж угрожать будешь.

Подняв ее опять на руки, я пошкандыбал к гаражу. Поднялся боком по узкой лесенке, чтобы не притереть ее к стенам, а то может она только снаружи вся зажила, а внутри болит все адски и застал разве что еще по потолку не бегающего Ваську и смиренно сидящего Потапа.

– Да нахрена ж ты ее еще и сюда припер! – от возмущения и паники голос друга аж петуха дал. – Чтобы менты кровь ее потом тут нашли? Мало мы и так уже замазались? Че делать‑то будем вообще? Когда этих жмуров найдут, то к тебе и придут сразу, Рус! У тебя окно туда прямо выходит, и все знают, что мы тут вечно отвисаем, да и репутация у нас опять же…

– Угомонись ты, репутация, – фыркнул я, аккуратно укладывая свою ношу на топчан. Никакого понимания почему внутри воцарилось не то что спокойствие – радость какая‑то дурная совершенно, у меня не было, да и пофиг. – Сейчас пойдем и быстренько отволочем всех этих ряженых через пустырь к обрыву. Река после дождей высоко стоит, и течение – будь здоров. Их отнесет черте куда, до отмелей у Фадеевки, и с ними нас хрен кто когда свяжет. Не бзди, Васек. Пошли.

– А она?

– А она – не твоя забота, ясно? – я укрыл свою странную гостью и решительно направился к лестнице исполнять задуманное, а друзья поплелись следом. Тапок как всегда безропотно и молча, а вот Васька…

– Рус, ты реально кукухой повредился? На кой мы вообще ввязались? – вопрошал он. – Земля же круглая и судьба – сучная, даром нам это не пройдет. Кто‑то же этих ниндзей долбанутых сюда послал девку загасить, а значит придут проверять, когда не вернутся. И че тогда делать станем? Как из такого выкручиваться? Твою мать, мы народу кучу замочили, вы хоть понимаете это? Их искать будут! Как вообще в такое люди вляпатся могут?

– Пусть ищут, – пожал я плечами, спихивая тело с обрыва. – Не мы к ним пришли.

– Да мы вообще ни при чем. Все ты.

Бухтел и стращал нас Васька все время, пока мы занимались устранением всех свидетельств произошедшей бойни. Даже с фонариками поползали и траву с кровью выдрали и позатаптывали, уничтожая следы, а потом прошлись еще раз до реки, проплыли против течения прямо в одежде и вернулись в ближайшие дворы, а не по пустырю. Там я распрощался с друзьями и пошел к гаражу один.

У меня все тело уже к тому моменту болело, ломало, и в башке звенело и чуть мутилось от наверняка словленного сотряса, да и поколачивало от мокрых шмоток. Но по лестнице взлетел, как на крыльях и невольно расплылся в улыбке, обнаружив свою незнакомку все так же спящей. Сбросил шмот, чуть подумал, натянул‑таки сухие трусы и очень‑очень осторожно примостился рядом с ней, отжав самый краешек пледа. Вырубился буквально моментально. А проснувшись на рассвете, никого рядом не нашел и вот тогда внутри все заныло‑потянуло по‑настоящему, куда там побитому телу. Так, словно из легких так и норовил вырваться тоскливый протяжный вой.

Глава 3

Наши дни

Стиснув зубы так, что в них что‑то отчетливо хрустнуло, я швырнул тяжелое кресло – последний уцелевший еще в кабинете предмет в стену, разбивая его в щепки. Развернулся, обводя разгромленную комнату взглядом, пытаясь хоть чуть прорваться сквозь пелену сплошной багровой ярости перед зенками и продышаться, заставляя боль разжать клыки‑тиски, позволив снова биться сердцу. Бесполезные усилия! Это бешеное пламя внутри не утихомирить ничем, кроме вида издыхающих у моих ног врагов с разодранными глотками и разбитыми в кашу костями. Я буду этих вероломных мразей собственными зубами рвать, топтать, уродовать и калечить, заставляя осознать как же они охрененно ошиблись, приняв доброе за слабое с моей стороны. Они у меня будут своей же кровью и кишками своих ублюдков давиться, вспоминая, где их место, которое они так опрометчиво пытались указать мне и моим друзьям.

– Рус, ты можешь хоть весь дом до основания разнести, легче от этого не станет, – хрипло и тихо сказал Васька, переступая обломки двери и входя в кабинет, на что сейчас никто кроме него бы не осмелился. Больше никто.

– Ты! – зарычал я, прыгнул через всю комнату, смыкая пальцы на его горле и внося спиной в тут же треснувшую стену. – Это же ты больше всех просил о перемирии! Ты уговаривал меня дать этим гребаным ублюдкам Курта поблажку и оставить территорию для жизни. Ты виноват!

– Я просил. Я виноват. Убьешь меня за это и останешься совсем один? – тяжело сглотнув под моим захватом спросил друг, и я заметил насколько красные у него глаза. Наверняка такие же, как у меня самого. – У меня жена, Рус и дети. И они устали жить в постоянном страхе, что рано или поздно их снова выследят и попытаются убить из‑за той тридцатилетней вражды.

– Ну раз так, то теперь бери их и уматывай с нашей территории без оглядки, потому что война вернулась, и я хрен остановлюсь, пока не изведу Курта под корень. Ясно? Сколько бы лет и крови для этого ни понадобилось, сколько бы наших не полегло, но я их сотру с лица земли! Всех, чтобы никого не осталось!

– Да пошел ты! Я тебя бросал хоть когда‑то? Предавал в чем‑то? Сбегал, когда в полной жопе оказывались? – рявкнул Васька и с силой пихнул меня в грудь, отталкивая от себя и напоминая снова о том, что он теперь последнее существо в этом мире, что может себе позволить говорить и действовать так со мной. – Думаешь мне не больно? Думаешь ты был Тапку большим другом, чем я? И что прав ненавидеть и мстить у тебя больше? Да у меня кроме тебя, Тапка и моих, больше нет никого на всем свете! Мстить Курта собрался? Я с тобой, Рус, но сначала подумать нужно.

– Может, еще и в переговоры с ними опять вступить предложишь? – огрызнулся я, все же остывая немного.

Не один Васька со своими просьбами о мире виноват в том, что стая Курта все еще существует и даже набрала заново силу. Черта с два я дал бы себя уговорить остановиться, если бы не желал все же этого сам. Самой ненавистной себе самому тайной частью души, что продолжала жалко надеяться. Вот только на что? Что столько лет спустя эта бессердечная сука меня хотя бы изредка вспоминает? Я себе помнить ее запретил, да толку…

– Может и предложу, если это поможет нам узнать, как врезать по ним максимально результативно. Так достать, как они по нам через Тапка.

– Ты меня не услышал? Нахер твои точечные удары и разведка! Я хочу чтобы Курта больше не было. Поголовно.

Хватит! Конец памяти, конец слабости, конец всему, что еще связывало с ней. Плевал я, что уничтожу все, что ей дорого.

– Рус, предлагаешь и детей с женщинами их порешить?

– А они у той сауны выборочно стреляли? Положили и девок вместе с Потапом и остальными бойцами.

– Просто шлюхи. К тому же человеческие. – Васька поморщился, явно и сам понимая, как это прозвучало.

Мы когда‑то побожились перед друг другом, что никогда не озвереем настолько, чтобы забыть о том, кем были от рождения и не станем относиться к людям и обращенным подобно чистокровным уродам.

– Думаешь, будь там наши с женами и детьми, то в них стрелять не стали бы? – посмотрел я ему в лицо и друг вынужден был опустить глаза, признавая мою правоту. Плевать этим урожденным зверям кто перед ними – взрослый обращенный мужчина‑боец или его женщина с ребенком. – Просто до семей членов моей стаи не так легко добраться. А так‑то все такие, как мы, для них кто? Мусор и рабы, чьими жизнями они вольны как угодно распоряжаться! С точки зрения этих ублюдков ничего криминального же в убийстве Тапка и остальных нет. Подумаешь, несколько обращенных недоособей зачистили. Они таким с махровый древности занимались и выбивали сотнями, деревнями.