Галина Чередий – Одинокая лисица для мажора (страница 20)
Он сказал: “Для меня сейчас все не так, как было”. И я в это верю и принимаю. СЕЙЧАС. И от этого внезапно чувствую свободу больше, чем когда-либо в моей жизни. Сродни той, что ощутила, убегая в никуда по ночной дороге от матери с ее подельником и тех мерзостей, что нам случилось сотворить вместе. И сама уже тянусь к нему, обхватывая шею и требуя поцелуя. У Антона уже стоит, и его член, напряженный и жесткий, оказывается в ловушке между нами, дергаясь и пульсируя, и это содрогание странным образом будто просачивается сквозь мою кожу, уходит в глубь живота, где все начинает тянуть и сокращаться, отзываясь. Эти жаркие желанные потягивания захватывают все больше места во мне, расходясь во все стороны, как если бы были кругами от брошенного в воду камня. Антон целует меня сразу глубоко, не жалея треснутых пересохших губ обоих. Загребает спутанные мокрые волосы полной пригоршней, вынуждая запрокинуть до предела голову так, чтобы чуть ли не вжираться в мой рот, требовательно вторгаясь внутрь языком. Этот поцелуй — безумная непристойность, он порочен до невозможности, даже порочнее того, что мы творили в клубе, и то, что Каверин меня при этом буквально втирает в стену за спиной, ритмично толкаясь бедрами и вдавливая в живот член, только усиливает остроту греховности происходящего. Эта пронзительная острота оборачивает мой разум сплошным пологом сладкой обреченности и какой-то неутоляемой жадности, что, встретившись-схлестнувшись с волнами жара из моего живота, окончательно срывают мне крышу. И я цепляюсь за плечи Антона сама, рвусь в новые и новые поцелуи, кратко лишь хватая между ними воздух, издаю черт знает какие молящие звуки и трусь об него, изо всех сил стремясь усилить все, довести до уже познанного мною взрыва. И совсем не сразу понимаю, что Каверин отстранил меня и что-то бормочет сквозь рваное дыхание.
— Что? — я пялюсь на него ошалевше, не понимая, как то, что происходило, можно было остановить. Зачем?
— Тихо-тихо, Лись, — хрипло ворчит он, разворачивая меня, бессильную сопротивляться, к себе спиной. — Я таким темпом приплыву в три секунды.
— Что? — все еще не выходит начать у меня соображать нормально.
— Башню рвет по-жесткому, мелкая. Дурею от тебя, не соображаю уже, что творю, — отвечает Антон, и на мои плечи ложатся его ладони в пушистых хлопьях мыльной пены.
— Ну и не соображай, — отвечаю и неосознанно гнусь, льну к его ладоням, что, кажется, плавят мое тело своими неспешными скольжениями.
— Нельзя. Не в этот раз. — Его губы теперь на моей шее, и я откидываю голову, позволяя-выпрашивая всего. Всего, о чем не знаю, но хочу уже до смерти.
Ладони Антона скользят на мою грудь, пальцы дразнят соски, и минутка моего просветления заканчивается, как ее и не было. Опять я стремительно и безвозвратно дурею. Рука моего мажора уверенно ныряет между моих ног, и он гортанно стонет, бормоча что-то неразборчиво страдальческое мне на ухо. Бум! В этот раз жаркая волна, что едва ли отступила, бьет в мою голову прицельно точно и навылет, а потом потоком хлещет вниз и бушует ниже моего пупка, заставляя внутри все заходиться в судорогах интенсивного, такого близкого к краю наслаждения, подчиняясь движениям пальцев Антона. Меня трясет и гнет, он стонет, как будто с ним творится то же самое.
— Не могу… бля… не могу больше… — слышу я перед тем, как его ослепляющие меня прикосновения исчезают, а потом я теряю опору под ногами, чтобы через секунду обрести ту под своей спиной.
Успеваю пару раз моргнуть осоловело и осознать, что уже лежу на спине поперек здешней лежанки, найти расфокусированным взглядом Антона. Его лицо пылает, с волос течет. Он поднимает мои ноги и раздвигает их, подныривая широкими плечами под колени, и я вскрикиваю, понимая, в каком дико развратном виде предстаю перед ним. Он коротко зыркнул мне в глаза, его лицо искажено, даже пугает, потому что такой лютой жажды я никогда в жизни не видала. Антон опускает голову, и через мгновение я уже не могу смотреть, говорить, думать, помнить. Только чувствовать, цепляться в жалкой попытке удержаться, удержать всего лишь скрюченными до онемения пальцами ту бурю, что в меня вливают его бесстыдные ласки. Я кричу, кричу, силясь пропустить через себя хоть малую ее часть, сохраняя от себя хоть что-то, но бесполезно. Меня отрывает от опоры и швыряет-швыряет. И даже когда я ощущаю тяжесть тела Антона на себе и вслед за этим пронзительную боль, это дикое кружение не прекращается насовсем. Оно преображается просто в ритмичные жесткие волны, что врезаются и пронзают изнутри распирающими, болезненным волнами. Волна-вторжение, мука никогда прежде не изведанная, стон Антона, в котором такой же муки через край, но и наслаждения той же мерой, и вдруг оно становится и моим. Другим, не таким, как только что, но оно есть. Оно в том, что ему хорошо, я это всем, чем сама являюсь, чую, и вот уже каждое его отступление опустошает, и я цепляюсь за него снова. Нет, боль не исчезла, но я ни за что ее не хочу остановить сейчас, остановить моего первого мужчину, пока и он не получит то, чем так щедро одарил меня.
Он становится твердым, будто живой камень, и во мне, и снаружи, дыхание сливается в один протяжный хриплый стон, волны вторжения жестче и чаще, но внезапно его больше нет. Каверина дергает и сгибает надо мной так, что его лоб врезается в мою ключицу, а между нашими животами мокро и горячо, и все сильнее с каждым сокращением его ствола.
Я не знаю, что сказать, и нужно ли вообще. Чуть пошевелилась под его тяжестью, и мой мажор тут же вскинул голову.
— Ли-и-и-ись! — выдыхает он в мои губы и целует снова.
По-другому, не так, как раньше, в д
— Все, Лись, все теперь, — шепчет он мне, а мои веки неумолимо наливаются тяжестью. — Слышишь, мелкая? Все. Насовсем.
Глава 16. 2
— Ну бли-и-ин! — морщусь я от неприятной прохлады повсюду, особенно на животе, когда вес его тела неожиданно исчезает.
— Лежи, только не ерзай секунду, — велит Антон, шлепая по полу босыми ногами. Журчание воды, и он возвращается. — Вот это я устроил бардак.
— А-а-а-а! — подрываюсь я, ощутив еще более холодное и мокрое на своей коже. — Какого…
— Тш-ш-ш! Не дергайся, я просто вытру тебя. Прости, не допер погреть, дебил. — И он действительно взялся тщательно обтирать сначала мой живот, лобок, а потом и довольно бесцеремонно, как-то по-хозяйски раздвинув ноги — внутреннюю сторону бедер.
Было немного неловко, но почему-то больше приятно.
— Я могла бы просто обмыться сама, — буркнула, неотрывно наблюдая за ним, едва видимым в темноте.
— Угу, ты же вон вся из себя самостоятельная у меня. — Закончив с вытиранием, он вынудил меня повернуться на бок и улегся рядом на явно одноместной лежанке, прилипнув ко мне со спины ближе некуда, и укрыл нас. Оплел меня руками и ногами, ну чисто спрут добычу, и я мигом опять пригрелась. Свою ладонь он умостил мне на живот, молча гладил губами изгиб шеи, прежде чем спросить: — Очень больно было?
— М? — Я уже опять начала задремывать. Внутри и между ног действительно немного тянуло, но не критично. — Да нормально. В смысле общего впечатления не испортило, не парься.
— Больше не будет.
— Что, вообще никогда? — фыркнула я. — Ты поклонник “одну бабу только один раз” идеологии?
— Чё болтаешь, балбесина мелкая? — и он куснул там, где только что гладил губами и толкнулся мне в поясницу, давая ощутить, что, походу, полностью расслаблена из нас двоих только я. — Я к тому, чтобы ты зажиматься и не думала. Дальше все будет только из раза в раз кайфовей. Обещаю.
— Ну раз обещаешь… А то обидно было бы знать, что впереди в постели один отстой ожидает. В смысле, было бы тогда странно, что люди занимаются сексом тогда и дальше, если все самое хорошее случается только в первый раз.
— По чесноку, Лись, сексом люди, особенно девушки, не всегда занимаются ради удовольствия. Но у нас так не будет.
Ну, у нас-то не так и много всего впереди будет, мажор, но если обещаешь, что все оно в кайф, то моя тебе душевная благодарность.
— Спасибо, — искренне ответила я и, подтянув его руку, поцеловала в центр ладони.
— Откуда ты взялась на той дороге, м? — пробормотал Антон, обхватив мой подбородок и вынудив повернуть голову к нему. Поцеловал в уголок рта, еще, и отстранился, тяжело вздохнув. — Так, тормознуть надо.
— Жила я там. — Я тоже невольно вздохнула, чувствуя разочарование от того, что он решил остановиться. — В поселке, что по соседству.
— Серьезно? А я как раз там навещал свою хорошую подругу. Рокси. Ты чего? — Он, видно, уловил, как я напряглась всем телом, услышав имя.
— Рокси — это Роксана? — уточнила я. — Уж не Камнева ли?
— Для меня она до сих пор Миргородская, конечно, — ответил Антон ворчливо, будто вмиг впал в раздражение отчего-то. — Но по факту да, Камнева.
— Вот же блин! — меня затрясло от смеха. Нет, ну надо же! — Как так-то!
— Ты чего? — приподнялся Каверин на локте. — Знаешь ее?
— Еще как знаю. Я у них жила. Меня туда Михаил, знакомый их хороший, сбыл на передержку, пока сам сначала в командировку по службе ездил, а потом оставил, устраивая личную жизнь, — я все не могла отсмеяться. — Пипец, в доме мы разминулись, а на трассе пересеклись. Бывает же!