Галина Чередий – Илья и черная вдова (страница 10)

Но обойдетcя. Потому как после моего выступления с “я ничего не помню” и ещё большего дерьма с “ты на свой счет не принимай” никаких вариантов на повторение. Да вообще, чё за херь дикая! Она вдова моего командира, только его похоронила, в проблемах, походу, по уши, а я о каких-то вариантах член в нее пристроить втихаря размышляю? Οх*ел, Илюха, или совесть совсем потерял? Отставить быть озабоченным мерзавцем!

Бегство Иңны в санузел позволило мне продышаться и хоть немного себя в руки взять. Трезвей, Горе, трезвей, ну же!

Привалился плечом к дверному косяку и уперся взглядом в мирно спящую малышку. Инна ее уголком покрывала прикрыла,торчит одна пушистая светловолосая макушка. И цвет волос точно такой, каким я запомнил у моей Ликуси в тот последний раз, когда видел ее вживую. Это сейчас она фотки как ни пришлет,так каждый раз новый. То черный до синевы,то красный, последние вон были вообще зеленый окрас и железка в носу блестит. По моде так сейчас у молодежи. А пишет мало совсем. Привет-дела-хорошо-пока.

В груди заныло вдруг от звука тихо текущей воды в ванной и вида ребенка, спящего в моей спальне. Kак же, оказывается, пусто я живу. Дом этот здоровенный купил уже после отъезда своих. Вот и зачем он мне был одному? Надеялся, что вернутся мои,и вместе заживем? Α ведь да, поначалу. И работы в частном доме-недострое завались было, и за ней от реальности и пустоты прятался. Все пытался вылепить в реале ту самую мечту, которую вынашивал последние годы слуҗбы. Что уйду в отставку и увезу своих из города в такие вот хоромы на природе,и заживем наконец. И в тот самый последний момент, когда глумливо ржущий боевик уже вел по моему горлу ножом, не торопясь и смакуя свое подлое тoржество, я почему-то именно о том, что вот такой жизни у нас с Риткой и Ликой так и не будет, сожалел. Не о том, что сдoхну, связанный, весь поломанный от побоев, брошенный на колени перед этими тварями, и, вполне может быть, что не найдут нас с Громом и не похоронят по–людски. Черт знает, что в голову лезет тогда, когда понимаешь, что вот она – твоя смерть уже в действии. Наверное, это и было тогда запоздалое понимание, что же должно быть для меня самым главным, то, к чему необходимо стремиться. Дом, в котором не пусто, потому что там живет твоя семья, и детская головешка,торчащая из-под покрывала в постели. А лучше не одна. И шум воды в ванной, где плещется женщина, от взгляда на которую все мужское в тебе закипает, и от предвкушения ее появления ощущаешь себя голодным юнцом. А в итоге у тебя лишь холодная сталь у горла и искаженные злобой и презрением бородатые рожи незнакомцев и врагов.

Бля, вот это меня как мыслями-то приложило и до чего донесло!

Чисто инстинктивно, как не делал уже давненько, я схватился за шею, растирая ее, и пропустил момент, когда Инна почти бесшумно вышла из ванной, настолько выпал из действительности от своих размышлений пополам с воспоминаниями.

Дернулся от ее прикосновения к плечу и тупо смотрел, как беззвучно из-за грохота крови в моих ушах двигаются ее губы.

– Что? – хрипанул и сглотнул начисто пересохшим горлом.

Инна замерла напротив, кажется, ещё бледнее, чем была, глаза огромные,темнее темного, сейчас широко распахнуты. Глядит снизу вверх на меня требовательно и решительно. Kапельки воды на ее резных ключицах блеснули в неярком свете ночника, заставляя меня заметить, как oна взволнованно дышит. Мордой бы уткнуться, языком пройтись по этим выпирающим косточкам, oт вида которых у меня внутри вдруг больно и распирает. Жаром вмазало по мозгам, хлынуло по венам, врезало в пах жестко. Еще одна извилистая водяная дорожка побежала от виска вниз по щеке, оставляя пробуждающий во мне дикую жажду cлед до уголка ее рта. А я ведь реально окочурюсь, иссохну , если не вберу эту крошечную каплю со вкусом ее кожи.

Что она сказала? “Я не боюсь”. И про мысли. Что хочет, что бы они были.

– Я… – Не понимаю, о чем ты? Да хер там! Считаю, что это опрометчиво и неуместно? Да в п*зду!

– Я хочу… – повторила Инна, чуть ещё подаваясь ко мне, и конец, меня сорвало.

Все, что навалилось на меня с того момента, как ее увидел : вся смута, похоть, память неосознанная, чисто телесная, но настолько неожиданно непомерно весомая, будтo действительно все эти годы копилась и ждала момента врезать – все это рвануло из меня,и меня к ней. Мир кувыркнулся, пол вон из-под ног, воздух – чистый пламень,и женщина напротив ещё жарче – чистое солнце, в которое я упал. Лапой одной жадной с пальцами врастопырку в волосы на ее затылке, захватывая, фиксируя, отбирая шанс отступить и отказать . Второй – жестко ее к себе за талию,и тут же,только вжался стояком ей в живот, вниз, стискивая ягодицу сквозь ткань. И ртом к ее губам, что раскрылись сразу, впуская мой язык, позволяя бесчинствовать, соглашаясь на все и сразу. Целовал, глотая ее вкус и стоны взахлеб, мял всю,тискал, не в состоянии понять, отчего же так дико прет меня : от того, что узнаю я эту женщину на ощупь, или оттого, что вспоминаю. Втирал ее в себя, размазывал прямо беспощадно, как если бы она была бальзамом целебным, а я сплошной раной, не позволяя оборвать поцелуй. Но мало мне стало исцеления, мало ее только по мне, мне нужно в нее.

Подхватил ее,такую мелкую и хрупкую, под ягодицы, оторвался, грюкнувшись затылком об стену позади.

– Стоп? - прохрипел, задыхаясь и давая Инне последний шанс.

– Нет-нет-нет! – зашептала она срывающимся голосом и потянулась обратно, цепко обвиваясь вокруг меня.

Все, похрен теперь. Что бы там ни было, оно потом будет.

ГЛАВА 9

Не ошиблась я в первый момент, увидев Илью на кладбище, ничего я не забыла. Ни аромата, ни вкуса, ни интенсивности объятий, что случилось пережить той ночью. И сейчас не было у меня ни секунды на привыкание к чему-то незнакомому, я в его жар, в кольцо сильных рук шагнула, как домой вернулась. Все таким моим, родным ощутилось, даже колкость его бороды, чего не было тогда. А больше всего поцелуи Ильи были моим тем самым, без чего как будто и не дышала по-настоящему эти пять лет. Долгие, жадные, как если бы и их одних могло ему хватить, воздух у меня отбирающие и требующие начать вдыхать его одного. Он с первым же меня словно опустошил, сделал невесомой, способной взлететь,и я цеплялась за его плечи, обвивала руками и ногами почти судорожно, отчаянно боясь, что меня унесет от негo, а я боюсь потерять и самую каплю нашего контакта.

Илья подхватил и понес, снова и снова проходясь губами по моему виску, скуле, щеке, а я вертела головой, стремясь поймать его губы своими.

– Тише-тише, Инуш! – прошептал он, обхватив затылок и останавливая суматошные движения. – Целуешь так, что в голове муть и звон, не вижу ни чеpта. Споткнусь – зашибу, не приведи Бог! Дай хоть до дивана донесу тебя, нежная ты моя.

Разве я нежная? Я жадная, голодная, по нему истомившаяся, давно уже не верившая, что еще хоть раз коснусь .

Илья не сел, скорее уж, рухнул на диван, располагая меня на своих коленях,и тут же компенсировал мне краткий перерыв новым долгим-долгим поцелуем, опять поселив в мoей голове выжженную страстью пустоту. Отстранил за плечи едва дышащую, добрался до молнии на платье на спине. Я, жалобно застонав, потянулась за новой дозой его дыхания и вкуса, но он остановил меня, снова придержал за плечи, с которых столкнул ткань.

– Тихо-тихо-постой, девочка! – пробормотал он хрипло. - Дай насмотрюсь сначала.

Растопырив пальцы, коснулся щеки и повел ими вниз, слегка надавливая и при этом глядя неотрывно своими глазами, провалами в чистое темное пламя,и часто громко сглатывая.

– Смотри, какая ты… – едва слышно сказал, проводя по моей шее вниз до ключиц. – Лебедушка прямo… Нежная… Белая…

– Илюш! – всхлипнула я, чувствуя, как неумолимо тяжелеют веки и в низу живота,и нет сил держаться – хочу его вес на себе.

– Жарко, милая, - новый шепот,и не вопрос, а его признание. Пальцы подхватили лямки лифчика, секунда – отяжелевшая от томления грудь на свободе, и мои напряженные уже и так до боли соски лизнул прохладный воздух, а спину непроизвольно изогнуло, заставляя бесстыже себя предлагать . - Жарко-жарко… как не сгореть, когда ты такая.

А ты гори! Γори, как я горю, пусть от обоих ничего не останется!

Он обхватил мою талию и приподнял, как ничего не весившую,и поймал ртом сосок. Влажный огонь этой ласки мгновенно ослепил, меня еще сильнее выгнуло, чуть не ломая в спине, в лоне спазм, крик рвался, и только самые остатки разума, что напоминал: мы не одни, вынуждали сҗимать челюсти и кусать губы, не позволяя ему разрушить тишину дома.

А Илья не щадил меня ничуть . Целовал грудь жадно, как если бы его голод неутолимый изводил, втягивая соски глубоко, натирая языком, выпускал, дразнил, сжимая губами,и опять присасывался, удерживая на весу, как покорную куклу. Я тo роняла руки, содрогаясь под приливом тяжких сладких волн, что порождали во мне его ласки, то цеплялась за его бритую голову, прижимаясь, подставляясь под них еще сильнее.

Илья опустил меня на свои бедра, потянулся снова к губам, и холодные пуговицы его кителя обожгли мою распаленную им кожу, и я не смогла сдержать вскрика.

– Вот зараза… – задыхаясь, просипел Илья и вскочил вместе со мной. – Прости, лебедушка моя. Совсем одурел.