Гала Григ – Я (не) люблю тебя... Прости (страница 14)
Но ведь и себя ей было в чем упрекнуть. Она вдруг поняла, что ей совершенно не хочется возвращаться к прежней жизни с Михаилом, в которой за ней прочно закрепился статус обслуживающего персонала. Она все острее чувствовала, что Михаилу нужна именно в этом качестве.
Что-то ушло безвозвратно. Что-то покинуло их. А, может быть, только ее? Нет, все-таки обоих. Ведь остались только взаимные упреки и недопонимание. И еще: ответственность перед принятым решением о заключении брака.
Утром Мирослава проснулась с уже не придуманным плохим самочувствием. Мысли, одна хуже другой, теснились в ее возбужденном бессонницей мозгу. Но одна из них, появляющаяся в разных вариациях, прочно вонзилась в него и постоянно сверлила, как глубоко вбитый гвоздь.
— Я сегодня же все ему выскажу. Я должна признаться ему. Я должна сказать ему все честно.
Глава 17
Принятое решение далось ей нелегко. Но еще сложнее оказалось привести его в исполнение. Уже оказавшись в офисе, Мирослава никак не решалась начать серьезный разговор с Михаилом.
Заготовленная фраза постоянно жгла и без того расплавленный мозг, который метался между аргументами здравого смысла, что нельзя вот так вдруг разрушать все, созданное ею самой с таким упорством, и пониманием, что так дальше продолжаться не может.
Но решение созрело, оно не давало покоя, оно подсказывало, что лучше сейчас. Потом будет поздно. И придется смириться с этой, непонятно откуда появившейся холодностью, с привычным отсутствием теплоты, нет, не просто теплоты, а взаимного влечения. И придется принять эту пресную жизнь без взаимопонимания, без страсти, без… любви.
Ведь этой ночью Мирослава поняла, что любви нет. Она ушла давно, когда они в сумасшедшем стремлении добиться чужого одобрения положили на алтарь этого одобрения свою любовь. И упорно шли к достижению своей цели. И они достигли ее. Но не осталось между ними главного — страсти, желания обладать друг другом, ничего никому не доказывая, а просто наслаждаясь радостями жизни.
Любовь ушла незаметно, когда, испытывая наслаждение от очередного повышения в должности, эти двое засыпали не утомленные пронзительным желанием обладания друг другом, а счастливые от восхождения на следующую ступень служебной лестницы одного из них…
По щекам Мирославы текли слезы. Поняв и приняв сущность преодоления ими трудностей, она осознала, как много потеряли они во имя достижения финансового благосостояния, отвечающего требованиям других людей, чужим представлениям о счастье.
Она остановилась у зеркала, вытерла слезы и медленно направилась в кабинет генерального директора процветающей компании.
Сонечки в приемной не оказалось. Мирослава еще раз мысленно проговорила заготовленную фразу: «Я не люблю тебя… Прости.» и решительно открыла дверь.
Картина, представшая перед ее взором, лишила ее дара речи.
Михаил стоял спиной к ней. Его руки нежно обнимали… Антонину. Он был настолько увлечен поцелуем, что не услышал, как вошла Мирослава. Минина, первая увидевшая Мирославу, посмотрела на нее взглядом, полным торжества.
Михаил почувствовал что-то неладное, уловив резкое движение гордо вскинутой головы Антонины. Он оглянулся, проследив траекторию этого движения.
— Слава?.. — он инстинктивно пытался отстраниться от Антонины, но она крепко удерживала его в своих объятиях, выжидающе глядя на Миру.
Все поплыло перед глазами. Казалось, это был сон. Ноги приросли к полу, стали свинцовыми. Она пыталась увидеть в глазах Михаила раскаяние, услышать слова заверения в верности, в ошибке. Но он тоже застыл от неожиданности и, оказавшись в недвусмысленном положении, не мог произнести ни слова.
Мирослава нашла в себе силы сделать шаг назад и тихо закрыть за собой дверь. Она прислонилась к стене. К ней уже спешила вернувшаяся Сонечка.
— Вам плохо? Может, воды?
Мира только отрицательно покачала головой и, медленно ступая, пошла в свой кабинет, провожаемая сочувствующим взглядом Сонечки.
Наступивший паралич мыслей и чувств долго еще не отступал. Мирослава испытала чудовищную боль от осознания предательства. Предательства близкого человека, который не смог, не посмел признаться в измене. И, как оказалось, уже давно лгал ей, не смея заговорить первым.
Мирослава достала чистый лист бумаги. Сквозь слезы, застилающие глаза, написала несколько слов, поставила снизу подпись и дату. Ступая медленно, но твердо, она вышла из офиса…
Глава 18
Мирослава шла медленно, пожалуй, даже очень медленно.
— Неужели он даже не извинится?! Не бросится мне вслед, чтобы умолять простить?!
Получается все это время, еще с того памятного вечера, когда эти двое садились в машину, он обманывал меня!
А я приняла за чистую моменту его отговорку!
Какая же я!…
Нет, это не я! Это он! Какой же подлец…
Ее мысли прервали торопливые шаги Михаила. Догнав Миру, он, остановив ее, развернул к себе лицом:
— Ты все не так поняла!
— О Боже, неужели нельзя найти других слов, кроме этой заезженной фразы! Все я так поняла. И ты напрасно беспокоишься.
— Но ведь мы… — она перебила его:
— Нет никаких «мы». И, как оказалось, давно. — Мирослава удивлялась своему ровному тону. А Михаил был буквально поражен ее спокойствием. О пережитом ударе свидетельствовали только красные от слез глаза и слегка припухшие веки.
— А как же свадьба? — спросил он виноватым голосом.
— Ты уж позаботься о том, чтобы оплатить неустойку за отказ от банкета и прочих услуг.
— Неужели вот так просто можно все разрушить? — все еще не унимался Михаил.
— Представь себе. Самое отвратительное во всей этой истории, что ты даже не посмел честно признаться мне во всем.
— Но, Слава, может быть, все еще можно исправить? — это была еще одна, притом самая отвратительная, ложь. В голосе не было слышно раскаяния, чувства вины и желания сохранить прежние отношения.
— Нет, Миша. Нечего исправлять. Я сегодня зашла к тебе в кабинет, чтобы признаться, что… — она набрала побольше воздуха, — Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Прости…
Он не ожидал такого поворота. Стоял, словно громом пораженный. Но где-то глубоко уже зарождалась подленькая мыслишка: «Как все просто. Даже раскаиваться не надо». Он с облегчением вздохнул и, не дожидаясь, пока Мирослава исчезнет в салоне такси, уже бежал навстречу новой любви…
— Вот и все, Машуль, — Мира закончила свой рассказ. В глазах ее блестели слезы. Но она не позволяла им пролиться…
— Каков подлец! — только и могла воскликнуть подруга. — Но ты молодец. Так ему и надо. Ведь он ожидал вселенский скандал, море слез и уговоров. Ан, нет, обломался. — обе помолчали.
— А как же родители? Славик, что ты скажешь дома?
— Правду. Отец меня поймет, а мама примет любое мое решение. Поплачет, конечно. Главное, что все закончилось. Меня больше не будут терзать сомнения. Правда, знаешь, на душе гадко. Но это пройдет.
— Что теперь собираешься делать?
— Как что? Искать новую работу. А мужики, они все козлы. Просто в какой-то момент мне показалось, что Мишка не такой. Что он особенный. И я очень боялась огорчить его своим признанием… Ну да ладно. Пойду я.
— Славик, может такси вызвать?
— Нет, спасибо, хочу пройтись. Надо привести мысли в порядок и настроиться на разговор с родителями.
— Ну ты держись. Позвони, как пройдет дома.
Под ногами шуршали опавшие за день листья. Осень восхищала многоцветием красок, но бередила душу осознанием бренности всего сущего. Об этом красноречиво говорили деревья, роняющие свой пышный великолепный наряд.
Мирославе казалось, что в ней что-то умерло и не возродится больше никогда…
Дома все было спокойно. Здесь царили уют и взаимопонимание. Быть может, состоящее из немного странного сочетания твердости характера Павла Афанасьевича и покладистости и мягкости его супруги.
Вот и сейчас Мирослава окунулась в атмосферу этого устойчивого мира, поддерживаемого совместными усилиями двух людей, казавшихся со стороны столь разными, но умеющими находить компромисс в любых ситуациях. И, что самое важное, умеющих понимать и ценить друг друга.
Она сидела с ними за столом и никак не могла найти подходящий момент для решительного признания. Однако, вспомнив, как обидела ее нерешительность Михаила, Мирослава, не откладывая, начала тяжелый разговор:
— Мы с Мишей расстались, — тихо произнесла она, уставившись в опустевшую чашку. Поднять глаза было немного страшно, но больше — стыдно.
Повисло молчание. Мать с отцом смотрели друг на друга. В глазах одной промелькнул испуг, но глаза Павла Петровича выражали спокойствие:
— Ты хорошо подумала? — спросил он.
— Да, папа. Ты оказался прав. Я наделала много ошибок, — голос ее дрожал, еще мгновение, и она бы взорвалась слезами — раскаяния, боли и еще чего-то неуловимого, что мучило ее весь день.
— Дочь, ты уже достаточно взрослая, чтобы сама принимать решения в таких ситуациях, — он помолчал. — А как же с работой? Ты ведь не сможешь оставаться в его компании.