Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 6)

Не дав дочери раскрыть и рта, Шарин поспешно добавила:

– Чтобы подготовиться к бат-мицве, которая у тебя пройдет в следующем году, тебе необходимо поработать на благо общества. Уверена, что посещение больного мальчика зачтется тебе как благотворительность.

Играть с кем-то в паре – все равно что испытывать судьбу. Все равно что открыть другому сердце и душу, зная, что в любой момент он может тебя предать. Так собаки валятся на спину, обнажая незащищенный живот, словно бы говоря: «Я полностью доверяю тебе. Не обижай же меня». Так те же собаки умильно слюнявят человеческие руки пастями, в которых сверкают острые клыки. Играть в паре – значит доверять своему партнеру. Значит любить его. Через много-много лет Сэм выскажет эту спорную мысль в интервью «Котаку» – сайту, посвященному компьютерным играм, – такими словами: «Игра вдвоем – самое интимное переживание в нашей жизни. Никакой секс с игрой вдвоем не сравнится». «Разумеется, не сравнится, – тут же взорвался издевками интернет, – если у тебя никогда не было хорошего секса. Чувак, да по тебе дурдом плачет!»

Назавтра Сэди вернулась в больницу и продолжала возвращаться в нее вновь и вновь во все те дни, когда Сэм чувствовал себя вполне здоровым, чтобы играть, и слишком больным, чтобы ехать домой. Игра сплотила их. Они стали настоящей командой. Дух соперничества возбуждал их, и в то же время, сражаясь и убивая друг друга, они делились незамысловатыми историями своих пока еще коротких жизней. В конце концов Сэди узнала все про Сэма, а Сэм – все про Сэди. Или им так казалось. Сэди, посещавшая компьютерный класс, учила Сэма программировать на Basic, а Сэм учил ее рисовать: штриховке, перспективе, контрастности. В свои двенадцать лет он уже создавал поразительные эскизы.

После аварии Сэм увлекся изображением запутанных лабиринтов в стиле Маурица Корнелиса Эшера. Психолог всячески поощряла его, понимая, как важно Сэму время от времени погружаться в иной мир и забывать о мучившей его физической и душевной боли. Она надеялась, что, блуждая по рисованным лабиринтам, Сэм когда-нибудь обязательно найдет выход из тупика, в который завела его жизнь. Она ошибалась. Сэм создавал лабиринты ради Сэди. Исключительно ради Сэди. Прощаясь, он постоянно совал ей в карман рисунки.

– Это для тебя, – ворчал он. – Так, чепуховина. Захвати его с собой в следующий раз, чтобы я разобрался, что тут да как.

Позже Сэм признается, что лабиринты стали его первой попыткой написать игру. «Лабиринт, – скажет он, – та же видеоигра, но доведенная до совершенства».

Спорная мысль, к тому же отдающая самомнением и хвастовством. А вот те лабиринты… Те лабиринты были только для Сэди. Невозможно создать игру, не имея представления о человеке, который станет в нее играть.

Уходя от Сэма, Сэди украдкой подсовывала дежурной медсестре на подпись «Дневник добрых дел». Обычную дружбу не измерить часами, но «Дневник» скрупулезно подсчитывал время, в которое Сэди дружила с Сэмом.

Их дружба длилась уже несколько месяцев, когда бабушка Сэди, Фреда, впервые озадачила внучку вопросом, действительно ли та творит благое дело. Фреда Грин нередко подвозила Сэди к больнице повидаться с Сэмом. С волосами, обвязанными шелковым цветастым шарфом, она разъезжала на красном, произведенном в Америке кабриолете, и непременно, если позволяла погода (а погода в Лос-Анджелесе обычно позволяла), откидывала верх автомобиля. Миниатюрная бабушка, обгонявшая одиннадцатилетнюю внучку в росте всего на пару сантиметров, одевалась с изумительным вкусом. Покупную одежду она презирала и раз в год летала в Париж, чтобы сшить на заказ белоснежные блузки, светло-серые брюки и свитера из кашемира или букле. Из дому она выходила только при полном параде: опрысканная духами с запахом гардении и обвешанная жемчугами, с алеющей на губах помадой, изящными, поблескивавшими на запястье золотыми часиками и неизменной, свисавшей с плеча шестигранной кожаной сумкой. Сэди считала ее самой элегантной бабушкой в мире. Однако Фреда была не только бабушкой Сэди, но и безжалостной акулой бизнеса, бороздившей просторы лос-анджелесского рынка недвижимости и никому не дававшей спуску на деловых переговорах.

– Послушай, Сэди, – произнесла она, ведя машину с западной оконечности города в восточную, – я несказанно рада возить тебя в больницу.

– Спасибо, бабуль. Я это ценю.

– Но я подумала над тем, что ты мне сказала, и мне кажется, этот мальчик мог бы стать для тебя настоящим другом, а не просто приятелем, с которым ты цацкаешься из милости.

Раскисший от воды «Дневник» предательски выглянул из учебника математики, и Сэди затолкала его поглубже.

– А мама говорит, в этом нет ничего плохого, – набычилась Сэди. – И медсестры, и доктора с ней согласны. На прошлой неделе его дедушка обнял меня и угостил куском пиццы с грибами. Не понимаю, что не так.

– Все так, Сэди, но ведь этот малыш знать не знает о твоем уговоре с мамой и докторами, верно?

– Не знает. Об уговоре у нас речи не заходило.

– А может, есть причина, по которой ты не желаешь заводить о нем речь, как думаешь?

– Когда я с Сэмом, мне не до этого, – сбивчиво пробормотала Сэди.

– Солнышко, рано или поздно он может об этом узнать и смертельно обидеться, решив, что он для тебя благотворительный жест, галочка в «Дневнике добрых дел», а не закадычный друг.

– Одно другому не мешает, разве нет? – пожала плечами Сэди.

– Нет. Дружба – это дружба, а благотворительность – это благотворительность. Ты знаешь, что ребенком я жила в Германии, поэтому я не стану пересказывать тебе истории, которые ты и без того слышала сотню раз. Просто заруби себе на носу: люди, подающие тебе милостыню, никогда не станут твоими друзьями. Друзья милостыню не подают. Друзья протягивают руку помощи.

– Об этом я как-то не подумала, – вздохнула Сэди.

Фреда погладила ее по плечу.

– Запомни, Сэди, жизнь постоянно ставит людей перед моральным выбором. Компромиссы неизбежны, но давай не искать себе легких путей.

Сэди не спорила, прекрасно сознавая бабушкину правоту, однако продолжала подписывать «Дневник» у медицинского персонала. Ей нравился этот обряд, нравилось выслушивать похвалы от медсестер и докторов, но больше всего ей нравилось получать одобрение от родителей и прихожан в синагоге. Даже само заполнение «Дневника» приносило ей удовольствие. Она играла. И эта игра, как ей казалось, не имела почти никакого отношения к Сэму. Она ведь его не обманывала, просто чем дольше она с ним общалась, тем меньше ей хотелось раскрывать ему тайну «Дневника». Она понимала: само существование «Дневника» намекало на то, что она использовала Сэма в корыстных целях, однако на самом деле все было совсем не так. Несмотря на то что Сэди любила, когда ей пели дифирамбы, Сэм Масур был ее самым-самым близким и дорогим другом.

Работа Сэди «на благо общества» длилась один год и два месяца, пока, как и предсказывала Фреда, Сэм не узнал про «Дневник». Таким образом, Сэди и Сэм дружили шестьсот девять часов плюс те четыре часа, которые Сэди не посчитала, потому что они выпали на первый день их знакомства. Для подготовки к бат-мицве требовалось всего двадцать часов волонтерской работы, поэтому добрые женщины из «Хадассы», американской еврейской добровольной женской организации, вручили ей приз за «великие свершения на ниве благотворительности».

Семинар по разработке компьютерных игр проводился раз в неделю по четвергам с двух до четырех часов дня. К семинару допускались только десять прошедших конкурсный отбор студентов, а вел его двадцативосьмилетний Дов Мизрах. Однако фамилия его была известна только университетской администрации, составлявшей список дополнительных курсов. Игровое сообщество знало его просто как Дова. Считалось, что Дов – это Джон Кармак и Джон Ромеро, гениальные американские создатели «Командира Кина» и «Дума», вместе взятые. Его черная грива курчавых волос и кожаные обтягивающие штаны давно примелькались на конференциях разработчиков компьютерных игр, но славу ему принесла написанная для ПК игра «Мертвое море» о приключениях живущих на дне океана зомби. Для нее Дов придумал уникальную графическую подсистему «Улисс» – революционный графический движок, создававший фотореалистичные изображения подводных теней и света. Все прошлое лето Сэди, как и полмиллиона подобных ей гиков, резалась в «Мертвое море». Дов стал первым в жизни Сэди профессором, вызвавшим ее восхищение еще до того, как она начала посещать его лекции. Игроманы всего мира, включая Сэди, с нетерпением ждали продолжения игры, и, увидев имя Дова Мизраха в списке курсов, Сэди несказанно удивилась, с чего вдруг этот выдающийся человек поменял карьеру дизайнера игр на профессорскую синекуру.

– Вот что я вам скажу, – с порога начал Дов, входя в аудиторию в первый день семинара. – Я здесь не для того, чтобы учить вас программированию. Это семинар по разработке игр в Массачусетском технологическом университете. Либо вы уже умеете программировать, либо… – Красноречивым жестом он указал на дверь.

Семинар Дова строился по тем же канонам, что и семинары по литературному мастерству. Раз в неделю выбранные Довом два студента приносили написанные ими игры. Любые, которые они успевали создать за катастрофически ограниченное время, – простенькие или законченные кусочки сложных. Другие студенты играли в них и высказывали свое мнение. За время обучения каждому студенту полагалось вынести на суд общественности две игры.