Габриэль Сегула – Мы прокляты (страница 7)
Будто сделав свой последний, глубокий вдох, «Голубка» содрогнулась всем своим сорокафутовым корпусом и с низким рокотом дизеля ринулась прочь от пирса. Она не просто отчаливала: она разрывала те последние нити, что связывали их с миром здравого смысла и безопасной сушей. Нос шхуны легко вспорол свинцовую гладь залива, и за кормой потянулся пенистый, беспокойный след, похожий на шрам на поверхности водного зеркала.
Они не плыли за ответами. Ответы были уделом кабинетных ученых. Они плыли на встречу, назначенную пятьдесят восемь лет назад в ярости шторма и отблесках призрачного паруса. Каждый оборот винта, каждое колебание стрелки компаса приближало их не к разгадке, а к источнику самой загадки.
И Мигель, стоя на капитанском мостике плечом к плечу с Тьяго, понимал это каждой клеткой своего старого тела. Он чувствовал неестественную густоту окружающей тишины, видел, как тусклый свет, казалось, всасывался неподвижной водой. Он чувствовал странную тяжесть в груди.
Что-то там, в глубине, под этим спокойным, почти мертвым фасадом океана, уже давно ждало их. Но не безразличная стихия, а внимание. Древнее, безразмерное, затаившееся на самом дне пятикилометровой пропасти. Оно вовсе не угрожало и не манило, а просто ждало, как паук на краю паутины, ощущая вибрацию приближающейся добычи. И сейчас, когда «Голубка» пересекла незримую границу, Мигелю почудилось, что он чувствует на себе тяжесть этого самого взгляда, устремленного снизу вверх. Взгляда, от которого буквально стыла кровь в жилах и замирало в страхе сердце.
Глава 5. На краю
«Голубка» вошла в воды Назарского каньона, но не как победитель, бросающий вызов самой стихии, а будто потерянная в бескрайних водах щепка, которую невидимое течение понесло к центру лабиринта. Внезапно стихли ветер и столь привычный шум океана. Наступила звенящая, неестественная тишина, давящая на барабанные перепонки.
Воздух тоже изменился, став густым и вязким. С каждой минутой было все труднее дышать. Воздух стремительно насыщался невидимым электрическим напряжением, от которого по коже бегали мурашки, словно перед ударом молнии, замершей в небе и не желающей обрушиться. Солнце, пробивавшееся сквозь рваные, будто траурный креп, облака, казалось призрачным и отстраненным. Оно не давало тепла, а только холодный, пепельный свет, от которого воды океана становились похожи на расплавленный свинец.
Но несмотря на все это, самое главное чудовище по-прежнему скрывалось под ними.
Тьяго не сводил глаз с экрана эхолота. Прибор, обычно отображавший рельефное, но понятное дно, теперь упрямо вырисовывал жутковатую, сюрреалистичную картину. Пологий прибрежный шельф, знакомый каждому рыбаку, внезапно, буквально за кормой, резко обрывался в бездну. Линия дна просто исчезала с экрана, превратившись в ослепительную пустоту. Прямо под их килем зияла черная, беззвездная вселенная, уходящая вниз на пять километров. Это была не просто глубина. Это была самая настоящая пропасть, способная поглотить даже гору Эверест, и над ее краем они сейчас висели, как мошка над пастью Левиафана.
Двигатель «Голубки» заглох. В гробовой тишине они слышали только собственное прерывистое дыхание и тревожный писк приборов. С металлическим лязгом якорь упал в воду, но его цепь уходила вниз всего на полсотни метров – жалкая капля в океане этой тьмы. Они не встали на якорь. Но все-таки сумели зацепиться за самую кромку уходящего мира, тонкую линию суши над бездной. Они бросили якорь на краю не просто обычного подводного обрыва, а на кромке самой реальности, за которой начиналось Неизведанное, столетиями пожиравшее не только корабли, но и человеческие души.
Мигель стоял на носу, костяшки побелели от мертвой хватки, которой он сжимал холодные леера. Все его существо, каждая прожитая минута, каждая пожелтевшая страница, каждый бессонный ночной кошмар – все это сжалось сейчас в один тугой, болезненный комок ожидания в груди. Его взгляд, горящий сухим лихорадочным огнем, не просто всматривался – он буквально буравил туманную, молочную дымку, нависшую над водой, пытаясь силой воли вызвать из небытия знакомый по кошмарам силуэт. Он вслушивался в тишину, выискивая в шепоте волн обещанный легендами скрип старого дерева, ждал, когда сойдет на океан леденящий душу неестественный туман. Он жаждал Встречи. Той самой, ради которой он не просто прожил жизнь, а выстроил целый многоходовой ритуал, как долгий путь к этому единственному, решающему моменту.
Но океан никак не отвечал на его вызов. Ничего не происходило. Абсолютно. Ничего.
Лишь оглушительное, гулкое молчание, давившее на уши тяжелее любого глубинного давления. Его нарушали только пронзительные звуки, похожие на насмешливые крики чаек, круживших над кормой, и однообразный, равнодушный рокот волн, разбивающихся о скалы далеко позади, в мире людей, который остался за невидимой чертой.
Проходили минуты, ощущаемые как часы. Напряжение, вместо того чтобы разрешиться всплеском мистического ужаса, начало медленно, неумолимо растекаться тягучей, постыдной усталостью. Лихорадочный огонь в глазах Мигеля стал меркнуть, сменяясь недоумением, а затем и холодной, ползучей струйкой сомнения. Что, если он ошибся? Что, если все его догадки, вся его жизнь, посвященная призраку, были всего лишь попыткой безумного старика оправдать жестокий несчастный случай, забравший отца? Что, если никаких Врат не существует, а есть только глупая легенда и глубокая, ничем не заполненная дыра в океане?
Часы на мостике тянулись с неестественной, мучительной медленностью, где каждая минута ощущалась как неподъемная физическая тяжесть. То, что начиналось как напряженное предвкушение развязки, стало оборачиваться тягостным, изматывающим недоумением. А затем, как холодная вода, просочившаяся в трюм, стало накатывать гнетущее разочарование. Вера, что горела в Мигеле все эти годы, угасала, оставляя после себя только горький пепел сомнения. Он чувствовал себя не исследователем на пороге открытия, а старым дураком, которого океан просто-напросто игнорировал.
Его взгляд, еще недавно такой острый, теперь бесцельно скользил по серой глади воды. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.
– Может… может, мы не в то время пришли? – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и потерянно, как будто он признавался в этом самому себе, а не Тьяго. – В дневнике… я просчитывал… там были указания на лунные циклы и особые приливы… Я мог ошибиться. Я, наверное, оши…
Его голос прервался, не в силах выговорить это слово – «
Тьяго, стоявший у штурвала, даже не повернулся. Его спокойный, ровный голос прозвучал словно контрапункт нарастающей панике Мигеля.
– Или он появляется не для всех, – практично заметил моряк, его взгляд, закаленный годами в океане, продолжал сканировать горизонт с профессиональным бесстрастием. – Может, ему нужен не просто день в календаре. Может, нужен особый шторм, который сгибает мачты. Или лунное затмение, чтобы стереть границу между мирами. – Он на мгновение замолчал, давая словам пропитаться. – Или… он просто не хочет показываться. Пока. Может, мы для него – просто еще одна лодка. Или не та, которую он ждет.
В его словах не было мистики. Это была простая, почти зловещая логика хищника, что выходит на охоту не по расписанию, а когда сам того пожелает. И эта мысль была страшнее, чем любое внезапное появление призрака.
Решив не терять времени на пассивное ожидание неизвестности, они превратили «Голубку» в плавучую лабораторию, напряженно гудевшую тихой электронной жизнью. Мощный эхолот, будто слепой циклоп, посылал в черноту свои импульсы, рисуя на экране не рельеф дна, а график бесконечного падения: цифры глубины росли с безумной скоростью, пока не превратились в абстракцию за гранью тех самых пяти километров.
Затем настал черед подводной камеры. Тьяго аккуратно спустил устройство за борт, и она медленно погрузилась в ледяную мглу, где ее корпус поскрипывал под нарастающим давлением. Изображение на мониторе в рубке было пугающим в своей абсолютной, безжизненной пустоте. Сначала сплошная сумеречная синева, быстро сгущавшаяся в окончательную, кромешную тьму – ту самую, что была старше самого времени и никогда не знала солнца.
Лишь изредка в луче прожектора, будто демоны из древнего ада, проплывали причудливые создания: рыбы-удильщики с костяными ликами и светящимися приманками, болтающимися перед пастями, полными иглоподобных зубов. Они возникали из ниоткуда и растворялись в никуда, безразличные к любопытству существ с поверхности.
Больше не было ничего. Ни искривленных металлических остовов, ни поблескивающих иллюминаторов кораблей-призраков, ни россыпей обломков. Никаких следов вековых крушений, никаких «ворот», никаких сокровищ. Лишь нетронутый веками толстый слой ила, поглощавший все без остатка.
Бездна не отвечала на их вызов. Она не угрожала и не соблазняла. Она просто была: холодная, безмолвная и абсолютно равнодушная. Ей не нужно было хранить свои секреты. Ведь она сама была главным секретом, и сейчас молчаливо демонстрировала им, что все их усилия, все теории – не более чем жалкий тихий шепот на пороге вечного безмолвия.