Габриэль Сегула – Истории отца Еремея (страница 4)

Прихожане замерли. В тишине было слышно, как трещит лучина в железном светце.

– Снял Гурий с пальца Анисима медное кольцо, что тот всегда носил, как подарок невесты, что ждала его в Красноярске. Надел его поверх своей рукавицы, мол, трофей, добыча. И понес золото. Но не смог он уйти далеко. Не призрак и не зверь преследовал его, а тот самый удивленный взгляд. Он возникал перед ним на каждой тропе и выглядывал из каждого дерева. Гурий сбился с пути, золото растерял, а кольцо с пальца снять уже не мог, оно будто вросло в плоть, каленым обручем сжимая кость. Он вернулся на это место, к стойбищу, но люди, увидев его помутившийся взгляд и вросшее в палец кольцо, прогоняли его, как прокаженного. И бродит с тех пор его дух в окрестных лесах, не в силах ни уйти, ни остаться. Не холод и не голод мучают его, а вечный, невыносимый стыд. И в тишине тайги он скребет кольцо о кору деревьев, и слышится тогда сухой, скрежещущий звук, будто кость по кости…

Отец Еремей замолчал. В церкви было слышно, как завывает ветер в печной трубе. И в этом завывании каждому из слушателей почудился знакомый, леденящий душу скрежет.

Глава 8. Прощальный скрежет

Спустя несколько дней после того, как отец Еремей рассказал историю о Гурии, в Канготово вошел и прочно поселился страх. Не тот возвышенный ужас, что вызывала история небесного стража, а приземленный, липкий, незаметно подползший из самой тайги.

Первой к отцу Еремею пришла Марина, жена механика Ильи. Лицо ее было серым от бессонницы.

– Батюшка, ночью у стены скреблось. Но не ветер, ведь он по-другому воет. А это… будто гвоздем по стеклу. Сухо так, противно.

В тот же день привела свою внучку Агафья. Девочка, румяная обычно, вся побледнела.

– Бабка, а кто это за окном кольцом по дереву скребет? – пересказывала старуха слова ребенка, и ее собственные пальцы судорожно перебирали край платка. – Я сперва подумала, может зверь какой. А она все свое: «Кольцом, бабка, кольцом!».

Но решающим стал визит Степана. Он вошел, не снимая шапки, и стоял посреди кельи, тяжко дыша, пахнущий морозом и махоркой.

– Я его видел, – хрипло выдохнул он. – Вчера, на болоте, за лесом. Стоял меж берез, спиной. И рукой, как помешанный, все водил по стволу… этот звук… Я ружье взял, на промысел шел. А выстрелить не смог. Но не из-за страха. А потому что… жалко стало. До самых костей жалко.

Именно это – жалость, и стало для отца Еремея знаком. Дух Гурия не просто пугал. Он мучился. И его мука, как заноза, глубоко вонзилась в жизнь деревни. Просто молитвой здесь было не обойтись. Нужно было идти навстречу.

– Укажешь место, – просто сказал Еремей Степану.

На следующее утро они шли по просеке, утопая в снегу. Степан шел впереди, тяжко ступая, отец Еремей следом, с котомкой за плечами, где рядом с хлебом и салом лежала скромная деревянная дароносица. Лес стоял неестественно тихий, приглушенный толстым снежным одеялом. И сквозь эту тишину, сначала как показалось, а потом все явственнее, стал прорезаться тот самый звук. Негромкий, сухой и методичный. Скрежет металла по омертвевшей коре. Скриип… скриип…

Сердце Еремея учащенно забилось. Он пересилил желание остановиться и упрямо пошел на звук. Степан, бледный, но твердый в своей решимости, шел рядом, сжимая в руке не ружье, а топор, но не для защиты, а чтобы рубить сучья.

Они вышли на край болота, к островку низкорослых, корявых берез. И увидели Его.

Фигура в обледеневших лохмотьях стояла, прислонившись лбом к белому стволу. Правая рука с нечеловеческим упорством, движением одержимого, водила по коре. Пальцы были искалеченные, распухшие от старых обморожений и вечного трения, а на одном из них, на указательном, было тусклое, медное кольцо, вросшее в синеватую плоть. От этого движения и исходил тот самый душераздирающий скрежет.

– Гурий, – тихо, но четко произнес отец Еремей.

Фигура не обернулась. Она лишь замолкла, застыв. Казалось, даже сам воздух застыл в ожидании.

– Твоя боль услышана, – продолжал батюшка, делая уверенный шаг вперед. – Твое раскаяние – тоже. Но пора отпустить. Его давно нет в живых. Тот, кого ты предал, обрел покой. И ты должен обрести его.

Он подошел ближе, не боясь. Он видел не призрака, а измученную виной душу.

– Дай мне кольцо, Гурий. Дай, я положу его перед Престолом, и твоя вина будет прощена.

Он протянул руку. Дух медленно, скрипя всеми суставами, словно лед ломался внутри него, повернул голову. Лица не было видно, лишь тень под капюшоном и два уголька невыразимой тоски. Он посмотрел на свою руку, на кольцо и на протянутую ладонь священника.

И тогда произошло чудо. Не ослепительная вспышка, а тихое подчинение. Он медленно, с невероятным усилием, протянул свою изувеченную руку. Отец Еремей, не дрогнув, взял ее. Пальцы призрака были холодны, как арктический лед. Кольцо, вросшее, казалось, навеки, дрогнуло.

Одно легкое движение и оно оказалось в ладони у Еремея.

В тот же миг фигура Гурия задрожала, стала прозрачной. Лохмотья растворились в морозном воздухе, словно их и не было. На месте, где он стоял, осталась лишь легкая вмятина в снегу да тишина. Полная, абсолютная и благословенная.

Степан, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул, и из его груди вырвался хриплый стон. Стон облегчения, который он, возможно, носил в себе всю свою жизнь.

Отец Еремей разжал ладонь. На ней лежало кольцо. Простое, медное, потертое до блеска в одном месте, том самом, где он десятилетиями скреб им о кору. Оно не светилось, как перо Элидара. Оно было просто теплым. Теплым от последнего, прощального человеческого прикосновения. В нем не было небесного сияния, но в тоже время в нем была тяжесть отпущенной вины. Это был еще один ключ. И еще одна открытая дверь.

Глава 9. Коллекционер душ

Тишина, вернувшаяся в Канготово после ухода Гурия, была иной. Не зловещей и не звенящей, а глубокой, умиротворяющей, как вздох облегчения после очень долгой боли. В тот вечер отец Еремей, оставшись один в церкви, чувствовал эту тишину физически, и она обволакивала его, смывая усталость и холод леса.

Он зажег перед образом лампаду, и ее теплый, живой свет заколебался на потертом переплете старого Евангелия, что лежало на аналое4. Он не стал сразу открывать его. Сначала он молился. Не шепотом, а вслух, ясно и просто, как разговаривают с давно ожидаемым гостем.

– Господи, прими душу раба Твоего Гурия, отпусти ему грех предательства и братоубийства, как он отпустил свою ненависть к себе самому. Дай ему обрести в селениях праведных того, кого он погубил, и узреть в глазах его не укор, а прощение. Упокой, Господи, его мятущуюся душу. Аминь.

Словно в ответ на его слова, пламя лампады дрогнуло и вытянулось ровным, ясным столбиком. В воздухе запахло воском и чем-то неуловимо свежим, будто принесенным с горным ветром.

Только тогда он протянул руку к Евангелию. Книга с глухим стуком раскрылась на знакомом месте – Книга Иова. И здесь, между страницами, лежали они. Два безмолвных свидетеля. Два ответа на безмолвные мольбы.

Перо Элидара сияло своим призрачным, печальным светом, озаряя текст о страданиях праведника мягким сиянием. Оно было легким, почти невесомым, метафизическим артефактом, чья природа была чужда этому миру. Тонкий намек на небесные выси, на разбитую любовь, что старше человеческого рода.

И рядом с ним, прижатое тяжестью страниц, лежало кольцо Гурия. Тусклое, медное и шершавое на ощупь. Оно не излучало света, а, казалось, впитывало его в себя, храня в своей прохладной тяжести многовековую скорбь. Оно было грубым, земным, пахнущим потом, золотом и кровью. Символ самой примитивной и оттого самой страшной человеческой страсти – жадности, обернувшейся предательством.

Отец Еремей смотрел на эти два предмета, и его пронзила странная, почти кощунственная мысль. Мысль о коллекции.

Он не собирал их преднамеренно, как собирают монеты или бабочек. Они приходили к нему сами, оставляя на хранение частички своих трагедий. Он стал… собирателем душ. Не в демоническом смысле, а в роли хранителя. Благодетеля для неприкаянных духов. Его скромная церковь в забытой богом деревне превращалась в некий тайный склеп, в музей невысказанной боли, где каждая «экспозиция» – это запечатленная в предмете исповедь.

Что будет дальше? Придет ли дух, чья боль воплотится в высохший цветок? Или в треснувшее зеркало? Или в простую, заржавевшую иголку? Каждый из этих предметов будет ключом, отпирающим дверь в чужое страдание, и картой, ведущей к заблудшей душе.

Он медленно закрыл Евангелие. Тяжелый переплет лег на две эти истории, придавив их не физическим весом, но весом слова Божьего, которое одно только и могло дать им окончательное разрешение.

Он вышел из церкви. Ночь была ясной, морозной, и звезды сияли с небесной, безразличной чистотой. Отец Еремей смотрел на них, но видел не холодные светила, а одинокий огонек лампады в своей келье, где в толще священной книги теперь хранились две самые странные его реликвии. Он был больше, чем священник. Он был летописцем немых печалей и проводником для тех, кто застрял на полпути между адом и раем. И он знал, что это была лишь вторая глава его новой, немыслимой летописи.

Глава 10. Вестник из Амен-Хе

Метель, начавшаяся после ухода Гурия, бушевала не на шутку. Она не была слепой яростью стихии, а скорее величественным и гнетущим действом, словно сама Сибирь решила замести все следы и очистить свою территорию для новой истории. Отец Еремей сидел в келье, при свете керосиновой лампы, неспешно перебирая четки. Вихрь за окном выл, но сквозь его вой ему чудился иной звук: тихий, настойчивый стук, который не мог принадлежать ни ветру, ни обломанной ветке.