Габриэль Легэ – Чёрная месса (страница 5)

Маркиза Монтеспан должна была удалиться в Париж, который был ей назначен, как место изгнания. Каждый вечер Боссюэ, – которого она сначала осыпала упреками, обвиняя прелата в своем изгнании, чтобы одному господствовать над умом короля, – приходил ее уговаривать, чтобы она не сходила с пути христианского долга. Атенаиса, побежденная красноречивыми и набожными словами, казалось, решилась расстаться навсегда со скандальной жизнью и попробовала полностью раскаяться.

Тогда по совету де Кондома, который был счастлив от такого сокрушения сердца, маркиза Монтеспан стала домогаться и добилась своего возвращения в Кланьи, в то предместье Версаля, где монарх выстроил для нее по плану Мансара превосходную резиденцию, окруженную великолепными и обширными садами. Королева Мария-Тереза, совершенно успокоенная, согласилась позабыть всю свою злобу, а чтобы более огласить это примирение, она сделала честь Атенаисе своими ежедневными посещениями.

На этот раз разрыв казался окончательным, и, желая разубедить неверующих, Людовик, по возвращении из армии, хотел в последний раз увидеть свою любовницу в присутствии госпожи Монтозье и герцогини Ришелье. Таким образом, оценив холодность его новых чувств, они должны были бы признать действительной его готовность расстаться с маркизой. Итак, свидание было устроено у маркизы Монтеспан, почти расставшаяся пара влюбленных удалилась в широкую нишу у окна.

Но короля понемногу смутили эта снова близкая к нему надменная красота, волнующие воспоминания о слишком восхитительных часах, очаровательный и нежный голос. Королевская сила воли ослабла.

Он не мог устоять против сладострастного прошлого, появившегося, как искуситель. Он повиновался этой изящной притягательной силе и послушно склонился пред могущественной тиранией тела, пробормотав несколько страстных слов. Затем, после глубокого поклона своим ошеломленным надсмотрщицам, Людовик и Атенаиса прошли в соседнюю спальню.

Король был вновь завоеван. Но недолго маркиза Монтеспан наслаждалась плодами этой новой победы. Ее неосторожность относительно любовных напитков едва не испортила всего: монарх сделался более пылким, чем когда-либо, одной женщины ему стало мало, и он запутался в многочисленных интригах, которых даже не скрывал. На этот раз все думали, что, наконец, звезда фаворитки побледнеет… Все – кроме Ментенон, которая писала: «Король непреклонен, но маркиза Монтеспан очень интересна, когда плачет».

Среди шествия красивых женщин, которые повсюду сопровождали короля и были всегда готовы по одному знаку удовлетворить его капризы, он выбрал последовательно принцессу Субиз, госпожу Лувиньи, девицу Рошфор-Теобон, госпожу Лудр и еще других, которые лишь появлялись, исчезали, вновь появлялись в его сердце и на кровати…

Если Атенаиса могла буквально презирать этих эфемерных соперниц, то она должна была бояться одного мужчины и одной женщины, нежно и льстиво предупредительных.

Этот мужчина был маркиз де Лувуа, министр. А женщина – Франсуаза д'Обиньи, вдова поэта Скаррона.

Франсуаза д'Обиньи проскользнула ко двору и добилась должности воспитательницы маленького герцога Мэнского, первого сына Людовика XIV от маркизы Монтеспан. Своим очарованием, умом и видимой добродетелью она внушила королю почтительное расположение к себе. Очень набожная или, по крайней мере, притворявшаяся такою, она часто вела разговор с королем на религиозные и назидательные темы, в которых восхваляла сердечное спокойствие, доброту Провидения и тщету человеческих вожделений. Людовик слушал ее с удовольствием и подчинялся влиянию ее пленительных и убедительных слов.

Уверенная во власти своей красоты и ума, маркиза Монтеспан не могла считать соперницей воспитательницу, в которой видела лишь скучную и болтливую святошу. Но как Атенаису, так и эту святошу снедало честолюбие, и вскоре оно родило в сердце короля страсть, которая, хотя была уравновешеннее других, тем не менее должна была привести Франсуазу д'Обиньи к браку, столь долго желаемому дочерью маркиза Мортемара.

Ловкая политика Франсуазы д'Обиньи обеспечила ей поддержку Лувуа. Незадолго до того министр Жан-Батист Кольбер, товарищ по службе и соперник Лувуа, выдал замуж свою третью дочь за герцога Мортемара, племянника маркизы Монтеспан, и сделался, таким образом, ее другом и союзником.

Но Лувуа ненавидел Кольбера. Ревнуя всех, кто мог навести тень на его влияние и авторитет, он пользовался каждый день расположением короля, чтобы уничтожить влияние той, которую он считал помехой своим смелым замыслам.

Атенаиса хорошо понимала, что ей надо всего опасаться в этой немой войне. До сих пор она умела сохранять милость короля. Теперь же, когда она достигла апогея своего счастья и мысленно подымалась по ступеням своей славы, в ее душе родилось опасение. Ее окружало столько ненависти, столько врагов желали ее гибели, что теперь она стала бояться непоправимого падения, после того как вкусила высшую радость возвышения.

Среди этих сомнений и беспокойств, при возвращении из Парижа от невестки, жены маршала Вивонна, с нею случилось неожиданное приключение, в котором она была обязана спасением жизни случайно встретившемуся на дороге отважному, молодому и красивому кавалеру Оливье де Люссаку.

Благодаря заботам госпожи Вуазен кавалер Люссак хоть и медленно, но поправлялся.

Ежедневно мать и дочь сидели около постели выздоравливавшего, которому очень нравились их разговоры.

Вначале великодушная хозяйка несколько его удивляла. По обыкновению спокойная и любезная, она иногда выказывала такую раздражительность, что даже увещевания и улыбка ее дочери не могли ее успокоить.

Эти внезапные перемены настроения, казалось, совпадали с посещениями двух личностей, которые раз в неделю оставались долгие часы с госпожою Вуазен в одной из комнат нижнего этажа, под спальней Оливье.

Тогда он слышал смутный шум разговора и ясный звон металла. Затем внезапно раздавались ругательства и жестокие споры, в которых слышался резкий голос дамы.

Наконец по песку аллей слышались шаги, дверь входа с шумом захлопывалась, и госпожа Вуазен, поддерживаемая дочерью, старавшейся ее успокоить, возвращалась красная, с блестящими глазами, бормоча гневные слова.

Несмотря на это, Оливье соединял воедино свою благодарность как к госпоже Вуазен, так и к ее дочери, которые окружали его ревностным попечением.

Маргарита провела все свое детство в одном из монастырей Сен-Жермена, у сестер ордена Святой Урсулы. Она начала жить с матерью только недавно.

Госпожа Вуазен хотела дать воспитание принцессы этому белокурому, хрупкому ребенку, крестной матерью которого была дама высшего общества, герцогиня Рош-Гийон. Впоследствии, зная, как говорил Мольер, «des couleurs de toutes choses»[7], воспитанная и образованная, она присоединила к природной прелести своей особы обаяние, заключавшееся в умении вставить словечко во все разговоры.

По причинам, лично ее касающимся, госпожа Вуазен отказалась оставить у себя Маргариту в Париже. Под надзором старой служанки она поселила дочь близ Сен-Жермена, в этом сельском доме, который она с этой целью купила и где сама иногда проводила несколько дней в хорошее время года.

Маргарита часто спрашивала мать о причине этого отдаления.

– Это воля твоего отца, – неизменно отвечала госпожа Вуазен.

«Моего отца?» – думала девушка. Но она его видела так редко, занятия обязывали отца отправляться в длительные путешествия.

С упрямством ребенка и женщины молодая девушка беспрестанно возобновляла попытку узнать причины своего уединения в глуши. Тогда госпожа Вуазен хмурила брови, и Маргарита, чтобы не огорчать мать, умолкала. С минуту она предавалась мечтаниям, а затем возвращалась к своей беззаботной мирной жизни.

Когда на синем небе сияло солнце, девушка блуждала в далеких прогулках, счастливая, что может вдыхать чистый воздух и послушать пение птиц. Она привыкла собирать по дороге самые прекрасные цветы. Она размещала их согласно времени года: розы – с белыми боярышниками; ландыши цвета слоновой кости – с синими барвинками; нежные цвета подснежников – с бледными незабудками, разрисованными золотыми точками; желтый ирис – с мальвою, хранившей в своем венчике меланхолическую тайну воды. Ее комнатку всегда украшал букет. Там она целыми часами читала, вышивала яркими шелками химерические лепестки, пела под аккомпанемент арфы, играла на шпинете[8], изящно украшенном живописью, изображавшей в нежной позе пастушков, ухаживающих за восхитительными подругами.

Присутствие Оливье прервало эти приятные занятия, и время, предназначенное прежде на веселые прогулки в поле, протекало теперь возле больного.

Со своей стороны маркиза Монтеспан сдержала слово. Во время болезни Оливье она оставалась у постели больного, переживая неизведанное ею очарование от этих продолжительных свиданий наедине. Люссак изливал пред ней все, что переполняло его душу, и высказывал свои честолюбивые стремления и надежды.

Так, однажды он рассказывал ей о своей юности, протекшей в родительском доме – в старом замке, в глуши Пуату, в мирном и спокойном убежище, где ему исполнился двадцатый год.

Его история, похожая на историю многих дворян его лет, не поразила маркизы Монтеспан.