Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 45)

Мы встречаем людей Чужака в прихожей одного обветшалого дома в Хакни. Тусклый желтый свет выхватывает из полумрака кореша Чужого и еще пару гопников в пуховиках с поднятыми капюшонами, все напряженно смотрят на меня. Брателла, который тут за главного, дает мне кнопочную Nokia и говорит, я буду набирать тебе, когда клиенты подтянутся. Все, что тебе нужно, это толкнуть им, что я скажу, и я говорю, порядок. Тебя туда подкинет Скитзо, говорит он и кивает на своего кореша. Затем дает Чужаку две пачки дури, каждая по косарю – там героин и крэк, расфасованный по галькам в десять и двадцать фунтов. Скитзо дает Чужаку двести пятьдесят фунтов и говорит, это на отель твоему чуваку, и мы идем за Скитзо к коню.

Мы приезжаем в Фолкстон почти вечером, чайки пищат, скользя в воздухе, напоминая ораву детей, кричащих «мне-мне-мне». Мы заказываем номер в отеле, Скитзо уезжает, и мобила начинает звонить.

Мы с Чужаком в доме клиентки в Фолкстоне, сидим в гостиной. Пол завален поломанными игрушками. Буквально некуда ступить. Как будто Санта-Клаус рухнул тут в прошлом году и смылся, говорю я Чужаку, и он ржет. Клиентка – женщина по имени Дэбби. Она заходит в гостиную, держа лавэ, и говорит, дайте-ка мне три светлого, два темного. Зависимость еще не выжала все соки из нее. У нее все еще большой дом приличного вида, не в гетто, и она, очевидно, покупает ребенку кучи игрушек. Но она уже начинает сдавать. Блондинка, в черном платьице, с морщинистой грудью, стиснутой лифчиком, и тоннами золотых побрякушек между сиськами. На ней черные чулки до бедер, и, пока она отсчитывает лавэ, один чулок сползает к щиколотке, и я вижу синие вены на бледной коже. Она говорит что-то насчет того, что собирается устроить в саду джакузи. Перед тем как мы уходим, в гостиную заглядывает маленькая девочка, пробирается между игрушками к комоду, выдвигает ящик, в котором лежит подушка и покрывала, словно на кроватке. Девочка берет одну из сломанных кукол, Базза Лайтера, без крыльев, и улыбается нам, а потом залазит в ящик и задвигает его изнутри.

Днем я сижу на скамейке на набережной, с книжкой «Для Эсме, с любовью и скверной» – это мой любимый сборник Дж. Д. Сэлинджера – и пачкой «Скиттлс». Между страницами книги я рассовал тридцать галек труда, а бадж насыпал в пачку «Скиттлс», съев почти все конфеты. Когда подходят торчки, я им говорю, возьми конфетку, и вытряхиваю им столько галек баджа, сколько они хотят, или открываю книгу на какой-то странице, где засунут труд, и говорю, берите, за что заплатили. Когда кончаются запасы, я иду в отель, где зависает Чужак, и затариваюсь по новой. После чего возвращаюсь на скамейку, ждать новых клиентов, глядя, как солнце дробится на тысячи осколков, танцуя на морских волнах.

Потом мне нужно попасть в другую часть городка, и я даю одному торчку с подружкой два герыча, чтобы они подбросили меня. Мы паркуемся на одной убогой улочке, и вдруг к водительской дверце подбегает брателла с голым торсом, кричит, ты мне, блядь, должен, пиздюк, и бьет торчка по лицу. На ветровое стекло брызжет кровь. Затем он вынимает ключ зажигания и убегает в дом. У торчка сломан нос, а его подружка кричит, что за мудак, он не имеет права, но они настолько не в себе, что не могут толком объяснить, в чем дело. Я выхожу из тачки. Ебать, мне придется войти в этот дом и вернуть ключи от машины. Дверь не заперта. Брателла с голым торсом сидит за столом в гостиной, держа в руке ключи и куря самокрутку. При виде меня он говорит, этот пиздюк свистнул у меня бурого. Ну, я тут ни при чем, браток, говорю я. Я пытаюсь делать бизнес. Если ты заберешь ключи, мой бизнес пострадает. Так что, если не хочешь огрести по полной, тебе надо отдать ключи. Он не смотрит на меня. Затем меня озаряет. Я говорю, дам тебе два бурого за беспокойство. Он смотрит на меня и говорит, а три нельзя? Я вынимаю два баджа и говорю, нельзя. Он отдает мне ключи, я отдаю ему бадж, выхожу из дома и сажусь в коня. Потом водила паркуется на тихой жилой улице и начинает раскуривать труд со своей цыпой. Я выхожу и вижу, как салон затягивает белый дым.

К утру воскресенья все сделано, и мы с Чужаком прыгаем в поезд до Лондона. Приехав в тот дом в Хакни, мы отдаем пахану лавэ и мобилу, и он говорит, вах, ты все четко сделал. Я также слышал, как ты вернул ключи от тачки, ты знаешь свое дело. Он дает мне мою долю и говорит, ну, что, готов выйти в понедельник, а? Я говорю, не, ганста, надо писать работу для универа, я и так уже затянул из-за этой хрени. Скитзо такой, чего? Ты хочешь сказать, у тебя есть планы получше, чем делать по три сотни в день? Он смотрит на меня и облизывает свой золотой зуб, а я говорю, слушай, у меня есть дела поважнее этой хрени. Нужно диссертацию писать на десять, нахуй, тысяч слов, и эта хрень у меня на первом месте. Пахан смеется и говорит, не, он реальный чувак, уважуха, ганста, и стучит мне в кулак, а Скитзо хмуро смотрит в пол. Затем пахан говорит, как захочешь поработать с чуваком, в любое время, просто звякни мне. Уже пять вечера, и я иду в Вестфилд и успеваю купить до закрытия пару фирменных кожаных «Прада».

Утро понедельника. У меня осталось ровно пять дней до сдачи диссертации. Я сижу за обеденным столом в Плэйстоу и вымучиваю из себя слова. Я все пишу от руки и только потом перепечатываю. Кругом валяются листы, словно опавшая листва, покрытая чернильными следами улиток. Одолев очередные две тысячи слов, я награждаю себя косяком. Иногда я теряю нить рассуждений. Иногда приходится не давать себе слишком распыляться. Я решаю ссылаться еще на одну книгу: «Убийство как одно из изящных искусств». Это к месту. Если подумать обо всех гангстерских фильмах – Тарантино, Скорсезе и т. п., – людям нравится, когда их развлекают убийствами. Тут нужно правильное сочетание хладнокровия и жажды мести у героя – и не забыть про освещение. Спецэффекты. Правильная игра теней. Можешь смотреть это, сидя на диване или в кинотеатре, жуя попкорн. Но когда ты видишь реальные новости, ну нахуй, когда видишь это в реальной жизни, у тебя трясутся поджилки, и ты закрываешь лицо, словно пытаясь стереть то, что увидел сейчас своими глазами. А затем ты захочешь увидеть это снова, зачарованный уродливой красотой реальности.

Мысли закручиваются спиралями, птушта я дую шмаль, пью энергетики и толком не сплю, все пишу и пишу. И вот, мне уже осталось добрать всего две тысячи слов, и я почти на финишной прямой, нужно только написать заключение. В итоге я умудряюсь сдать готовую и напечатанную диссертацию в последний момент. Я чувствую, что она меня опустошила на слова и идеи, оставив одно дыхание и движение. Мне нужно выспаться. Ебать, нужно выбросить все заметки.

Пока я этим занимаюсь, на волю выходит Рекс.

Я иду к нему, в Финсбери-парк, поскольку он на УДО, и тюремная служба поместила его в общагу для бывших зэков, набитую братвой только что из тюрячки. Я вижу, как он идет по дороге мне навстречу, и что-то во мне взлетает до небес, и я начинаю лыбиться. Я подхожу и стучу ему в кулак, и он говорит, давай, братан, обнимемся, как сам? Мы обнимаемся на улице, пока солнце полирует небо, и я смотрю наверх, и мир на секунду кажется новым. Я чувствую бугры мышц у него под толстовкой и говорю, вах, братан, ты окреп, а он такой, поверь, Снупз, чувак теперь мощен, я могу качать тебя, как штангу. Я смеюсь и говорю, как знаешь, чувак, и он меня подхватывает, как нефиг делать, прямо среди улицы, пока мимо едут тачки, берет все мои шесть футов поперек и давай качать, как угорелый. Я начинаю хохотать, а он говорит, я же говорил, братан, они не готовы для Рекса, я вернулся. И тогда я жалею, что сделал столько движей с Готти, а не с Рексом, и накатывает печаль, так что я говорю, идем, выкурим косяк, братан.

Тюремная общага – это полный срач. Полно торчков. Мы спускаемся в его комнату, и я чую запах труда и баджа, и пота. Рекс говорит, богом клянусь, Снупз, не могу дождаться, как свалю отсюда, чтобы не отмечаться при входе, а просто открывать свою дверь ключом, когда захочу. Мы закуриваем косяки, но он отрубается и засыпает после, типа, пяти затяжек, птушта привык к тощим тюремным косячкам, не то что эти жирные сардельки с отборной дурью, какие я всегда забиваю. Я накрываю его покрывалом и ухожу из общаги.

Первое, что он делает, выйдя на волю, это идет на движ с одним чумовым типом из Тоттенема по имени Демон, с которым мотал срок в Рочестере. Они берут и грабят один притон у станции «Мэнор-хаус», и Рекс потом приходит и дает мне наручные часы с пауком из белого золота в черных брюликах на циферблате, а по краю крохотные белые брюлики, и я такой, братан, ты не можешь дарить мне такое, ты же только вышел, оставь себе, или толкани, или я не знаю. Рекс говорит, не, Снупз, это тебе, ты никогда не забывал чувака, пока я сидел, ты мой братан до гроба. Он рассказывает мне, как в притоне было три чувака. Как они с Демоном высадили дверь и вбежали туда в клавах и при стволах. Как один хрен сразу утек через окошко ванной, пока они не схватили его. Как они уложили двух оставшихся лицом вниз и забрали их мобилы и часы, и хавку, и все лавэ, какие нашли. А перед тем, как уйти, Демон повернулся, взвел ствол и медленно приставил к голове одного типа на полу, и Рекс схватил его за руку и сказал, да что с тобой, брат, не терпится грохнуть кого-то, мы ж только отсидели. Я говорю, братан, ты бы мне набрал, я бы пошел с тобой, а Рекс говорит, я набрал, но ты сказал, что работаешь над диссертацией, и я подумал, не стоит тебе говорить, раз ты занят.