Габриэль Коста – Долина золотоискателей (страница 50)

Меня бьет мелкая дрожь. Неужели в нем так много силы? Кажется, я и правда оседлал настоящего дьявола. Он мог простоять в стартовом боксе минуту, а шансов на победу ни у кого бы не прибавилось. Я вижу неверие в глазах у Колтона и того второго мужчины, когда Рей уверенно и легко обгоняет их. Со стороны может показаться, что он вырывается вперед совсем немного… на половину туловища, однако каждый хороший жокей знает: он их буквально унизил. И, решив, не останавливаться на этом, Рей начинает увеличивать разрыв. Я уже просто вцепился в него, боясь сорваться.

Финиш не за горами.

Не знаю, Бог ли решил мне все показать или так обострились чувства, но время вокруг останавливается. Вот Рей скачет быстрее, чем у меня в голове мечутся мысли, а вот я словно стал наблюдателем со стороны. Люди кричат, кони ржут, сердце дрожит, а Колтон смотрит на меня взглядом заклятого врага. Интересно, отец тоже сказал ему выиграть во что бы то ни стало? Или каков его настрой? До пересечения финишной прямой метр. Никому и ни за что не обогнать Рея. Не наша… его победа – абсолют, и тут ничего не изменишь. Однако я вижу: Колтон тянется к своему кнуту. Первая мысль – он хочет подстегнуть свою лошадь, но то, как он замахивается, говорит о другом.

Этот свист кнута я не забуду никогда. Даже когда Бог попросит душу, я буду слышать его, чувствовать дрожь во всем теле и вспоминать, вспоминать, вспоминать жгучую боль, которая пронзила мою левую руку. Колтон не собирался выигрывать, цель Ридов – не дать выиграть мне. Если в скачках одержит победу кто угодно другой, нам придется брать займ для оплаты аренды, ведь много хлопка погорело, а овец – потерялось в лесу. Возможно, мы будем вынуждены продать ранчо на аукционе. И первые покупатели нашей земли… Риды.

И это еще не все. Мои ноги намертво посажены в стремена, я скорее переломаю себе хребет от резкого рывка, чем упаду из седла. Сделали мы так специально, чтобы я не вывалился от бешеной скорости Рея. Правая рука теряет поводья, левую хлыст сжимает до невыносимой боли, даже перчатки не спасают. И я… начинаю падать назад. В лучшем случае я просто умру, и все, без боли и мучений, затоптанный своим же конем. В худшем, сломав позвоночник, буду пускать слюни на иждивении семьи еще пару лет.

Я чувствую полный ужаса взгляд Грегори. Вероятно, он вскочил и ринулся вниз к ограждению, братья за ним, отец схватился за сердце, как и половина присутствующих. Жизнь проносится перед глазами яркими вспышками, я успеваю лишь попрощаться с семьей, думая, что цена этих скачек – жизнь. Мышцы спины напрягаются, но скорость и противовес Колтона, который начинает тормозить лошадь, чересчур. Мою руку ведет назад.

Я кричу. Кажется, мне никогда не было так больно.

Я кричу и сопротивляюсь. Я сжимаю бедра так сильно, насколько могу, я тянусь вперед и понимаю: еще чуть-чуть, и я просто вытяну Колтона из его же седла. Но сделать это попросту невозможно. Я судорожно опускаю взгляд на Рея, я хочу попрощаться с ним, но он будто все понимает. И знает, как поступить.

Мой конь, мой дьявол, мой друг прекрасно все понимает. Громко заржав, он меняет угол движения, теряя фут преимущества. Моя рука дергается, и Колтон действительно вылетает из седла, вот только с ним падаю и я – не назад, а на бок.

Мы с Реем пересекаем финишную черту, его нос первым преодолевает ее. А в следующий же миг, запутавшись в хлысте Колтона и собственных ногах мы все валимся кубарем. И даже в этот момент Рей чудом не падает на меня. Ребра, бедро, левая нога. Я точно сломал что-то из этого, по-другому быть не может.

Перед глазами вспышки – красные, черные, белые, меня резко начинает тошнить. Люди выбегают с трибун, многие спешат к нам. Кажется, вслед за мной и Колтоном повалились все участники. Когда меня подхватывают на руки, моя голова болтается, как на ниточках. Руки, ноги – все болит. Значит, просто ушибся? Не сломал себе позвоночник, шею? Перед глазами, кажется, машут руками, пытаются дозваться. Ничего не слышу. Но наконец зрение возвращается – и наотмашь бьет меня, будто и без этого мало досталось. Я вижу Колтона. И голова его повернута неестественным образом.

Он сломал шею.

Вместе с осознанием того, что Колтон мертв, возвращается и звук. Кровь шумит так, будто я встал под водопад. Меня выворачивает наизнанку, и люди расходятся. Ребра, кажется, потрескались, как дрова в костре – так сильно горит в груди. Но это все становится таким незначительным, таким пустым, стоит мне увидеть его…

Рей.

Он лежит в нескольких футах от меня и глубоко дышит. Я отталкиваю кого-то от себя и кидаюсь к нему. Слезы обжигают щеки, руки дрожат, как у немощного старика. Впервые в жизни мне хочется вырвать сердце и растоптать, подобного я не чувствовал никогда. Горло сковало судорогой, я не могу дышать, я не могу говорить. Все, что мне осталось, – это трястись всем своим естеством.

Я хватаю себя за волосы и с силой тяну их, кажется, вырывая клок. Моя левая нога против моей воли начинает подламываться, сильно трястись, словно выкручиваясь в противоположную сторону. И тогда я кричу, словно меня облили маслом и задумали сжечь заживо. Господи! Боже! Если ты есть, я прошу, пусть прямо сейчас так и случится, и молния сожжет меня и прекратит муки. Убей меня! Убей меня! Убей… Я так не могу, я больше не выдержу!

Люди оттаскивают меня, а я отбиваюсь от них, как от демонов в кошмарах. Безумный ужас и отчаяние звенят в каждом моем крике, в каждом слове и ударе сердца. Хотя о каком сердце речь? Оно остановилось раз и навсегда.

В ту самую секунду, когда я посмотрел в темные глаза Рея, когда я посмотрел…

На его сломанную ногу.

Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье.

Ружье

Все мои мысли – только вокруг него. Блестящее в лунном свете, который рассыпается тысячью серебряных нитей и паутиной рисует узоры на моем лице, словно покрытом отчаянием вместо кожи. И по ружью… Конечно же, свет разливается по ружью.

В комнате, кажется, нет ничего больше: ни картин, ни комодов, ни стульев, ни меня самого. Я уже второй день не существую, и дело не в побитых боках, паре десятков синяков и ушибах. Там… в самом дальнем сарае лежит мой лучший друг. Он лежит и умирает, самой мучительной смертью, которую только мог выдумать Бог. А я здесь. Сижу, как мышь, затаившаяся на мешке с зерном, который стережет кот. Притворяюсь, что этот кошмар меня совсем не касается.

Я слышу грохот. Упала деревянная кружка. Где, как? Без разницы. Что мне делать? Господь! Я прошу лишь немного ответов. Я прошу один-единственный. Я поворачиваю голову… Мне думается, что я поворачиваю голову.

Пожар. В доме пожар.

А нет. Это все всего лишь Грегори.

– Франческо… Франческо… Ты…

Он не может подобрать слов. Грегори, открою секрет: у палачей нет правильных слов, они молча делают свою работу. Ты пришел сказать, что настал час. Я знаю правила не хуже твоего. Все ранчеро знают: у лошади со сломанной ногой одна судьба. Так уж вышло, что Бог вдохнул в них само понятие свободы; их ноги, их тела, и мысли связаны незримой, но жизненно необходимой нитью. Ей нельзя оборвать. Да, Грегори, лошади – не рабы людей, они их друзья… или члены семьи. Тут они намного лучше нас. Для нормальной жизни лошадям необходимо постоянно двигаться, неподвижно пролежать месяц и больше она просто не сможет. Какие путы нужны, чтобы обуздать Рея? Таких не придумали. И не придумают, да это бы и не помогло: лошади, не способные двигаться, слабеют и умирают. Остается один выход, и он лежит передо мной и кипящим маслом выжигает глазницы.

– Франческо… – шепчет Грегори, подойдя и склонившись ко мне. – Ты не обязан… Ты же понимаешь, что не обязан сам делать это? Кто угодно может сделать это вместо тебя? Кто-нибудь из… – Он запинается. – Кто-нибудь из рабов…

– Нет. Он лучший конь семьи Дюран, он мой лучший друг! – Я думал, что ярость неконтролируемым потоком выльется в виде брани на Грегори, но сил не осталось. Они иссякли еще там, на ипподроме. – Я не позволю никому другому зайти в тот амбар! Никто… Никогда.

– Франческо… Тогда нам пора. Он страдает.

Не слова – картечь слетает с его губ; я не человек – решето. Он правда, горькая, как полынь, сухая и однозначная. И нет здесь выбора, другого исхода. Мир решил все за нас два дня назад, но не довел дело до конца, вручил в наши израненные ладони вожжи и дал шпоры скакать прямиком в пропасть.

И я падаю в нее.

Теряю все: равновесие, смысл, веру. Немного мыслей осталось в голове, но главная из них: «Разбиться о земную твердь – проклятие или же спасание?» Узнаю… Узнаю ровно через тридцать минут. Костлявая перевернула песочные часы.