Габино Иглесиас – Домой приведет тебя дьявол (страница 39)

Подъемник, к которому мы наконец приехали, был похож на тот, на котором мы спускались в туннель. Хуанка заехал на него и сказал Брайану, чтобы тот активировал подъемник и вернулся в машину.

– Хрена с два! Я не выйду из этой машины. Тут повсюду эти твари.

В его словах был резон. Я открыл было рот, собираясь возразить, но потом решил, что каждая потерянная секунда позволяет этим тварям подбираться к нам все ближе. Держа пистолет в руке, я распахнул дверь и побежал активировать подъемник, чтобы сразу же вернуться в машину.

Темноту мы оставили позади, свет наших фар опять остановился на обнаженной земле в нескольких дюймах от решетки радиатора.

Темнота вокруг нас превратилась в нечто иное, менее незыблемое. Она сменилась с непроницаемой на нечто сродни предрассветной, когда плотность тьмы волшебным образом разжижается, словно боясь наступающего света. По мере нашего приближения к концу поездки стало очевидно, что кто-то оставил здесь для нас свет.

Наконец земля сменилась интерьером автомастерской, похожим на тот, что мы недавно покинули, и меня на секунду даже охватила паника – уж не описали ли мы круг и не вернулись ли на окраину Хуареса с выпотрошенным телом в металлическом контейнере, и идти нам больше некуда, кроме как назад, на взбесившуюся землю. Я беззвучно молился, чтобы мои мысли о теле не оказались пророческими.

Платформа, прогромыхав, остановилась. Гидравлическая система зашипела, как злобный дракон. Вокруг нас здесь и там инструменты, всё в грязи, в масле, ни одного свободного дюйма, кроме площадки вокруг платформы. Места здесь было меньше, чем по другую сторону туннеля. И подъемник всего один, а еще тут в углу стояло несколько бочек с отработанным маслом. Стены были обклеены фотографиями женщин в скудных бикини. На некоторых виднелись татуировки и крохотные прозрачные треугольники материи, что относило их к нынешним временам, а на других, фотографиях бо́льших размеров, на женщинах были и одеяния, закрывавшие бо́льшие площади тела, а прически явно свидетельствовали о модах двадцатилетней давности. Такая смесь сбивала столку.

– Ну что, теперь мы получим тако или нет?

Хуанка вздохнул.

– Да, – сказал он. Злость покинула голос Хуанки. Его звучание напомнило мне мой собственный голос, который я время от времени использовал с Анитой, если она просила снова и снова поиграть с ней в одну и ту же игру. Или если она просила меня поиграть с ней, когда я отвечал на письма по электронке, пытался посмотреть кино, читал что-нибудь на телефоне или проводил бездарно время в социальных медиа.

– Да, Би, – повторил Хуанка. – Сейчас мы выйдем отсюда, и будут нам тако.

Глава 26

Брайан все еще засовывал мусор в пакет от тако, когда мы свернули на улицу Хуанки.

Парковаться снаружи он не стал, попросил меня открыть для него ворота и въехал во двор задним ходом. Так грузовой отсек пикапа будет скрыт от прохожих, сказал он мне.

Когда мы вошли в дом, Хуанка удалился куда-то в коридор, но тут же вернулся с полотенцами.

– Тут всего одна ванная. Не устраивайте там помойку, а то моя amá будет сердиться. No se orinen en el pinche piso[275]. Душ принимайте по очереди. Я принесу всякую хрень, чтобы вы могли раздвинуть диван и лечь. Предлагаю вам отдохнуть.

– Ты думаешь, я смогу уснуть после всего того говна, что мы видели?

Брайан всегда был кем-то типа шутника. Он был нариком, тут вопросов нет, но нариком с мозгами. А, кроме того, лед всегда добавлял ему неконтролируемой энергии. Все это исчезло теперь, заместилось страхом и странной позицией. Он хотел получить деньги, только не знал, на какой уровень говноедства при этом подписался, и это выносило ему мозги. Глаза у него впали, и он казался еще бледнее, чем этим утром. Пот, покрывавший его лоб, имел ту же природу, что и его голод, и его усталость служила постоянным напоминанием о тех химических войнах, что бушевали внутри него.

– Ну, тогда идеально. Прими душ. Этот пот от завязки – хрень жуткая. Если хочешь, могу тебе дать «Аддералла»[276]. С этим я тебе могу помочь. Я тебе говорил: нам нужно, чтобы ты был начеку. Мы даже можем дать тебе чуток льда, если тебе нужно. Что угодно, только чтобы не просрать дело.

– Я все время чувствую такую жуткую усталость. Я в последний раз курил метамфетамин… бля, это же было еще до того, как мы отъехали от моего дома. Усталость меня стала одолевать часа через два. А теперь еще хуже. У меня внутри словно завелось какое-то ебаное черное облако, и оно наполнено голосами, которые каждую секунду напоминают мне обо всех плохих решениях, что я принимал в жизни, а потом они мне советуют самоубиться. И такого чувства голода я никогда не испытывал.

– Тогда все нормально, старина. Luego te va a doler la panza, güey. Te van a dar como calambres[277].

Брайан посмотрел на меня. Он казался потерянным. Panza, calambres[278]. Ему требовался перевод.

– Судороги, – сказал я.

– Да, судороги, – повторил за мной Хуанка. – «Аддералл» от всего этого хорошо помогает. К утру проснешься со свежей головой. Я тебе попозже принесу таблетки. А теперь прими уже на хер душ. От тебя запах, как от собаки, которая поспала на дожде.

Брайан кивнул, накинул на плечо полотенце, взял свой рюкзак и направился в ванную.

Хуанка пошел на кухню. А я сел на диван и вытащил телефон, чтобы еще раз посмотреть последние изменения в фотографиях профиля Мелисы. Там появился новый текст, который напомнил мне, что моя боль имеет ценник, и бо́льшая часть этой цены мною еще не выплачена. Я проигнорировал это и перешел в мой альбом фотографий.

Просмотр фотографий в моем альбоме – занятие слишком мучительное, но, увидев лицо Мелисы, я испытал странную смесь чувств: вины и надежды.

Из ванной донесся звук включенного душа.

Ничего не изменилось. Мелиса не запостила ничего нового. И я понял, что вообще-то я не ждал ее поста, а просто продолжал проверки, потому что это давало возможность увидеть ее лицо. Мне не хватало Мелисы. Очень не хватало. Моя вина превратилась в камень, который постоянно лежал на моей груди, а когда я думал о ней, становился еще тяжелее. То, что я сделал, превращало меня в человека, недостойного прощения, недостойного любви, самого важного человека в моей жизни. От этих мыслей дыхание у меня затруднялось. А еще вызывало желание отдубасить себя за то, что был таким гребаным идиотом.

Вернулся Хуанка, сел рядом со мной. Я хотел думать о чем-нибудь другом. Ко мне вернулись звуки, доносившиеся до нас из кузова пикапа в туннеле.

– Я хочу знать, почему, пока мы говорим, в кузове пикапа лежит выпотрошенный труп. Что мы собираемся с ним делать?

– Podemos hablar de eso luego, Mario, pero ahora necesito hablarte de otra cosa, – сказал Хуанка. – Yo sе́ que estás solo y te sientes como la mierda, pero todo hombre debe tener el derecho a decider si vive o muere si no ha hecho nada que amerite la muerte[279].

Он говорил быстро, его глаза впились в мои зрачки. Я понятия не имел, что у него на уме. Он глубоко вздохнул, его глаза по-прежнему не отрывались от моих.

– Brian me dijo que te va a meter una bala en la cabeza mañana por la noche despuе́s de que terminemos el trabajo[280].

Его голос плясал у меня в голове – в нем слышалось и обещание смерти, и дух выпотрошенной дружбы, и жало предательства.

– Ты правда думаешь, что Брайан хочет меня убить? Мне кажется, он сейчас скорее выстрелит в голову себе. Прекрати эти интеллектуальные игры, чувак, нам нужно сосредоточиться на завтрашнем дне. – При нормальных обстоятельствах я бы подобрал более сильные слова, но я никак не мог избавиться от тех сцен, что видел в течение дня. Хуанка был начисто больной мозготрах. И в его играх я не хотел участвовать.

Хуанка посмотрел на дверь ванной, потом снова на меня и рассмеялся.

– El hijo de la chingada[281] может даже попытаться убить и меня. Люди сходят, на хер, с ума, когда деньги лежат на столе, ты меня понимаешь.

Он провел руками по бедрам и вздохнул.

– Así es todo en la vida[282].

Он встал, принялся рыться в кладовке. Я сидел молча, мои мысли метались со скоростью света. Мне хотелось свернуться на диване и исчезнуть, вернуться назад во времени, сидеть в Хьюстоне перед дышащим на ладан диваном, из-под которого выбегали крысы, чтобы тут же в него вернуться, – и кидать камни в крыс. Я откинулся на спинку. Почувствовал пистолет у себя на спине. Его массивная форма служила утешением, посланием, предупреждением – она была крохотной рукой моего ангелочка, говорившей мне: поживи еще немного.

Хуанка вернулся с простынями и двумя подушками, бросил их на диван рядом со мной.

– Разберетесь с этим потом. Esunsofá cama. Si lo abren caben los dos[283].

Хуанка достал телефон из кармана и вышел.

Вода из душа продолжала бежать. Я посмотрел на свой телефон, разблокировал его. Не думая, нажал значок галереи. Принялся прокручивать содержимое – один толчок большим пальцем, второй, третий, четвертый. Наконец я остановился.

Здесь было много голубизны. Великолепное дерево, режущее глаза своей безмолвной зеленью на фоне голубого безоблачного неба. Рядом с этой фотографией была другая – водный простор, из которого торчит маленькая головка. Я прикоснулся к этой фотографии, и лицо Аниты заполнило экран. Она играла в озере, на которое мы возили ее за несколько месяцев до начала ее болезни. Несколько часов мы провели, собирая на берегу раковины. Каждый раз находя две еще не распавшиеся створки, она вытягивала руки с находкой вверх и говорила, что нашла озерную бабочку.