Габино Иглесиас – Домой приведет тебя дьявол (страница 35)

– Cuando estе́s listo, Manuel…[256]

– Agárralo fuerte[257], – сказал Мануэль. Я сильнее ухватил человека выше локтя, предплечьем прижал его согнутую руку к моему телу, сохраняя наклон в его сторону на тот случай, если он попытается скинуть меня с платформы. Его локоть уперся мне под ребра.

Мануэль неловко присел и положил наконец автомат. Потом он встал и вытащил из кармана большой складной черный нож, большим пальцем раскрыл лезвие. Когда оно встало на место, человек, которого мы держали, стал лягаться, как норовистый конь. Локоть сильнее уперся мне в брюшину, а его нога дотянулась до моего подбородка, но я выстоял. Я пригнулся, расставил пошире ноги и приложился плечом к его дергающемуся телу. Вместо того чтобы попытаться укротить его, Мануэль зажал нож в кулаке и завел руку назад. Его кулак пролетел рядом с моим боком и вонзил нож в живот человеку ровно над его джинсами. Мануэль нанес удар с такой силой, что я услышал, как рвется кожа. Человек взвыл под лентой, его ноги задергались. Мы практически держали его в воздухе. Мануэль вытащил нож на себя, как рыболов дергает удочку, чтобы подсечь рыбу. Кожа человека разорвалась еще на несколько дюймов, и лезвие замерло. Мануэль дернул нож еще. В брюшине открылась дыра, обнажилась плоть, мышцы и желтый жир вокруг внутренностей. Я отвернулся. Приглушенные звуки доносились из его черепа. Я был уверен, что клейкая лента сорвется с его рта в любое мгновение.

Из раны обильно потекла кровь. По большей части кровь впитывали его джинсы, которые в процессе быстро меняли свой цвет. Часть крови, однако, проливалась на бетон перед ним, грязь которого жадно ее впитывала. Мануэль отпустил руку обреченного. Мы переступили с ноги на ногу, и мне пришлось постараться, чтобы не упасть. На мгновение меня обуял страх, что Мануэль оставит меня один на один с умирающим, но он зашел к умирающему со спины и обхватил его левой рукой за шею. А правую руку вместе с ножом завел вперед. Он вонзил лезвие почти в то же самое место, что и в первый раз, а потом протащил его по нижней части живота.

Мануэль рассек человеку брюшину еще раз, потом прижался всем телом к обреченному, потащил его на себя за шею, подавая в то же время вперед бедра. Он словно трахал парня сзади. Крики прекратились, когда нож пресек доступ воздуха в его легкие. Я отпустил его руку, когда его тело дернулось. Руки Мануэля приподняли его и наклонили назад. То место, что Мануэль рассекал ножом, теперь превратилось в глубокую, красную бездну плоти. Из раны торчало что-то розовое. Сто невероятных вариантов одновременно промелькнули в моем мозгу. Когда свою голову высунула первая розовая змея, мое сердце остановилось. Потом я понял, что это не инопланетянин и не демон – розовая субстанция была кишками этого человека.

Теперь он согнулся вперед, а Мануэль снова тащил и толкал его под задницу своими бедрами. Лоснящиеся розовые кольца, забрызганные кровью, раскручивались, падая к его ногам, а оттуда в грязную воду.

Вода взорвалась зубами и зеленой чешуей. Крокодилы хватали зубами розовые трубки, крутились в воде, поднимая брызги, вытаскивая из жертвы остатки кишечных колец.

“¡Ayúdame a detenerlo, güey![258] – прокричал Мануэль. Конечно. Он не мог удержать этого парня, когда крокодилы разматывали его кишки и пытались утянуть за собой в воду. Я ухватил его за руку. Тело его дрожало, но он уже никак не мог быть живым.

Каждый раз, когда смыкались крокодильи пасти, звук получался такой, будто кто-то ударял кувалдой по дереву. Зубы у них сверкали невероятной белизной в свете фонаря, а десны внутри их пастей имели розоватый, почти белый цвет и, казалось, не могли иметь ничего общего с таким смертоносным, грязным местом.

Слизь поползла по клейкой ленте, закрывающей рот мертвеца, его глаза закатились. Всплески внизу продолжались. Что-то хватало меня за легкие, выталкивало из меня воздух. Дыхание затруднилось. Запах крови, грязной воды и говна заполз мне в нос. Горло у меня сжалось. Я заставил себя отвернуться и сдержать рвоту.

– Ya, güey, jálalo[259].

Мы с Мануэлем оттащили мертвеца назад к лестнице. Его ноги больше не сопротивлялись. Его внутренности тянулись по бетону. Крокодил тащил на себя длинную розовую веревку, которая тянулась из живота через рану в воду. Она тянулась и не желала рваться. Мы дернули сильнее. Крокодил потряс своей массивной головой, как древний зеленый презрительный бог. Наконец кишка порвалась. Мы почувствовали, как она подалась со щелчком. Мое сердце оказалось где-то рядом с глоткой и заколотилось в моей шее, словно пойманное животное, калечащее себя о стенки клетки.

Мы прошли по металлическим ступеням и положили мертвеца на землю. Я отступил назад, меня мутило. Крокодилы сражались за остатки.

Нижняя часть живота у мертвеца провалилась. Фрагменты… чего-то торчали из длинного рассечения. Кровь неторопливо стекала из раны. Вся передняя часть джинсов приобрела черный цвет.

Появились Брайан и Раулито. Они поставили женщину рядом с мужчиной. Мануэль протянул руку и содрал липкую ленту с его рта, в котором скопилась кровь – часть от раны, а часть, вероятно, от сдавленных криков, паники и безнадежности, которые надорвали его горло.

Женщина, казалось, собирается упасть на тело мужчины. Ее согнутое тело раскачивалось. Ее безжизненные руки висели вдоль боков. Потом она дернула головой. Она стояла спиной к свету, и лица ее не было видно, а пустые глазницы смотрелись, как черные дыры. Крылья ее ноздрей взлетали. Вдруг рядом с ней появился Дон Васкес. Он нагнулся поближе к ее лицу.

– Es hora de comer, Gloria. Chúpale el alma[260].

Дон Васкес положил руку на затылок ведьмы и нагнул ее. Она упала вперед с распростертыми руками. При ее прикосновении грудь мертвеца поднялась. Она еще больше опустила голову и принялась обнюхивать шею мертвеца, как собака, а его тело завибрировало, словно в сильной лихорадке. Она пронюхала дорожку к его губам. Потом разверзла беззубый рот и накрыла им окровавленные губы мертвеца.

Я не сомневался, что этот человек мертв, иначе и быть не могло, но его ноги начали брыкаться, когда женщина прижала свой рот к его. Разрез на его животе вспорхнул, как тонкие губы. Женщина оставалась на прежнем месте.

Чей-то голос рядом с моим левым ухом прошептал что-то. Я повернулся. Никого. Потом я снова услышал этот голос. Впечатление возникало такое, будто какое-то слово облетает вокруг моей головы, а голос, который произносит его, – это невидимое насекомое, двигающееся по той же орбите.

Мужчина перестал двигаться. Женщина оторвала губы от его рта. Она встала неестественным движением, как дряблая кукла, приводимая в действие скрытой в ней пружиной. Долгое, мощное шипение сорвалось с ее окровавленных губ. И голос в воздухе умножился, перешел в неразборчивое шипение. Потом к ним присоединился какой-то тихий голос, принялся шептать слова на языке, которого я никогда не слышал. Голоса усиливались, а шипение старухи продолжалось. Брайан огляделся, на его лице смятение боролось с паникой. Это означало, что голоса слышу не только я.

– Agárrenla bien[261], – сказал Дон Васкес безмятежным голосом.

Раулито подошел к женщине и обхватил пальцами обеих рук ее левый бицепс. Секунду спустя то же самое сделал Брайан с другой стороны. Вдвоем они оттащили женщину назад.

Ее тело извивалось, ноги лягались. На ее лице появилась маска ярости. Когда черные дыры, где должны были быть ее глаза, остановились на мне, что-то холодное сжало мою шею сзади.

Дон Васкес подошел к женщине и ухватил ее трясущуюся голову.

– Глория, – сказал он. Женщина продолжала трястись. Дон Васкес сжал ее голову, мышцы на его предплечьях напряглись под его кожей цвета охры, вены рыскали под тонкой кожей на тыльной стороне его ладоней.

– Gloria, escúchame[262].

Слова Дона Васкеса не доходили до нее. Она снова открыла рот, ее нижняя челюсть увеличилась в размерах, как у змеи. В глубине ее рта толстый лиловый обрубок языка вибрировал в беззвучном крике. Я повернул голову. На улице за забором черная фигура под фонарем понемногу твердела. Судя по стоявшим поблизости от нее машинам, ее рост составлял около четырех футов. Ее чернильная чистота, казалось, впитывала свет.

Изо рта Глории вырвался звук, похожий на влажное, мокротное рычание раненого животного. И этот звук вернул меня к ситуации передо мной. Гортанный звук длился некоторое время, его характер в моих ушах не соответствовал форме ее рта. Это несоответствие показалось мне похожим на то, что иногда случается в дублированном фильме.

Дон Васкес в какой-то момент вытащил пистолет, массивную штуковину с коротким стволом. Он прижал ствол ко лбу Глории.

– Ya cо́rtale, pendeja. Te necesito aquí, Gloria. Un favorcito más y te mando de vuelta a tu recámara[263].

Глория снова зашипела, но теперь этот звук походил на звук чего-то сдувающегося, взрыв воздуха вследствие недержания ветра. Другие звуки, которые я только что слышал, смолкли.

Вена на шее Брайана пульсировала от напряжения – он продолжал удерживать Глорию. Им обоим приходилось напрягаться. Логично было видеть ее в таком состоянии: тело, представляющее собой массу крепких мышц и ярости, отсутствие зубов, обрубленные руки. Глория не была человеком. Если Дону Васкесу требовались два человека, чтобы контролировать ее, не имеющую ни зубов, ни пальцев, то я мог только догадываться, что она была в состоянии сделать, имея десять пальцев с ногтями – или когтями – в конце каждого.