Габино Иглесиас – Домой приведет тебя дьявол (страница 23)

– Расслабься, – сказал Хуанка.

Я посмотрел на него, и вдруг игнорировать и дальше его татуировку на лице стало невозможно. Как и изображения, покрывающие его руки.

Когда проводишь время с кем-то, выделяющимся из других, длительный контакт с необычностью этого человека начинает эту необычность скрадывать, а его отличия, такие очевидные при первом знакомстве, становятся частью твоей реальности. Хуанка внешне был олицетворением гангстерского насилия, но я перестал замечать его акцент, его постоянные переходы на спанглиш, его набор татуировок на руках, шее и части лица, которые делали его ходячим клише из какого-нибудь говеного боевика, где хороший – всегда мускулистый белый парень с золотым сердцем.

– Они даже не с тобой говорят, чувак, – сказал Хуанка. – Ты ведь не нелегальный работяга из Мексики, верно? Брайан сказал, что ты пуэрториканец – латинос.

Он улыбался искренней улыбкой простого смуглокожего человека, признающего уникальную непохожесть смуглокожего ни на какого другого.

– Да, но эти с…

– Не обращай на них внимания. Все в порядке. Esos güeyes se pueden ir a chingar a su madre. Nosotros tenemos cosas más importantes que atender. Tenemos[177].

– Вы уже выбрали?

Я посмотрел на официантку. Она принесла три пластмассовых стаканчика с ледяной водой в одной руке, а другой раскладывала столовые приборы, завернутые в салфетки.

– Сэндвич с копченой свининой и картофельный салат на гарнир для джентльмена, который удалился в туалет… мне, пожалуйста, копченую индюшатину с постной грудинкой в одном блюде, а на гарнир салат из капусты и картошки, – сказал Хуанка.

– А вам? – в ее голосе не слышалось особой любезности.

– Мне то же, что и ему, – сказал я, кивая на Хуанку. Она ничего не стала записывать, просто ушла.

Брайан вернулся к столику. Волосы у него были влажные. Глядя на него, я мог бы сказать, что этот человек пробудился наконец от беспокойного сна. Дрожь прошла по моему позвоночнику. Он перестал быть Брайаном, а превратился в человека, который, возможно, желает мне смерти.

– Заказ вы уже сделали?

– Сделали, – сказал Хуанка.

– Отлично. Значит, отсюда мы едем… к тебе домой? – спросил Брайан.

– Да, – ответил Хуанка. – Точнее, в дом моей матери. Я вам все расскажу об этом, когда поедим. Я не хочу здесь говорить о наших планах – вы меня понимаете?

Брайан задумчиво кивнул. Хуанка вернулся к своему телефону. Я вытащил свой, посмотрел на экран. Новая эсэмэска из больницы напоминала мне о моем долге. Я удалил ее и вошел в «Фейсбук». Прокрутил фотографии, статьи и всевозможные обновления, которые умудрялись не говорить ничего и говорить все, что вы хотели знать о тех или иных людях. Прокрутка помогла миру появиться и исчезнуть. Моей первой остановкой был аккаунт Мелисы. Я заглянул в ее папку с аватарками, промотал. Семь или восемь фотографий назад она взяла для аватарки фотографию, на которой она стоит перед искусственным прудом с золотыми рыбками и держит на руках Аниту. Аните на фото месяцев восемь, сплошные румяные щечки и яркие глазки. Мы тогда ездили на небольшую музейную экскурсию в Хьюстон и закончили наше путешествие в японском саду. Я хорошо помню эту фотографию, потому что улыбка Мелисы на ней ярче солнца. Но когда мы садились в машину, собираясь уезжать, двое мужиков в спортивной тачке остановились около Мелисы на парковке, и один из них, показав на нее пальцем, прокричал: «Смотри – мексиканка с девочкой-младенцем. Вот это я называю поломоечным набором с преемником наготове»[178]. С этими словами они уехали. Я огляделся – нет ли поблизости камня, чтобы бросить в них. Я был готов их убить. Я бы с удовольствием вонзил нож в того типа, который оскорбил моих ангелов, и смотрел бы, как он истекает кровью на дорожке, смотрел бы и улыбался. Я старался, как мог, чтобы убедить Мелису, что это происшествие – единичный случай, но она сталкивалась с такими вещами и раньше и знала, что и в будущем их не избежать. Я обнимал ее, говорил, что некоторые люди просто шваль, что добрых людей гораздо больше. Когда человеку, которого мы любим, больно, ложь – самая простая вещь в мире. Как и насилие.

Мне стало невмоготу и дальше перебирать воспоминания, и я вернулся к просмотру жизней других людей, но тут тоненький голос у меня в затылке напомнил мне, что я трус, потому что не позвонил Мелисе и не извинился. Кто-то испек хлеб. Милая женщина приобрела щенка. Трамп снова сказал что-то невероятно глупое. Кто-то пытался остроумничать, кто-то попусту тратил слова, говоря о вещах, ему ненавистных. Мы втроем, сидевшие за столом, собирались сделать что-то такое, что, возможно, изменит наши жизни, что поставит нас лицом к лицу со смертью – так близко, как это только возможно, чтобы она не скосила тебя. И никто не знал и не заморачивался. Мир будет существовать и дальше. Смерть – это лишь маленький перерыв, который касается только тех, кого Костлявая забирает с собой.

Появившаяся рядом со мной фигура прервала ход моих мыслей. Это снова была официантка. На сей раз она принесла тарелки. Я вернул телефон в карман и решил больше не бичевать себя, заглядывая в папку аватарок Мелисы. Тот, кто сказал, что лучше любить и потерять любовь, чем вообще никогда не любить, был, вероятно, ушлепком, который никогда не терял то, что любил по-настоящему.

Ели мы молча, заталкивали еду в голодные рты, делая это с увлеченностью людей, которые не хотят думать о том, что, может быть, это их последняя еда. Мне хватало ощущения движухи, выполнения чего-то такого, что улучшит мое положение.

Деньги.

Мелиса.

Новая страница.

И в задницу смерть.

Через несколько минут три идиота за другим столом стали хохмить. Говорил, по большей части, один из этих бородатых парней. Они говорили более громкими голосами, чтобы мы их слышали.

– Слышь, Франк, как ты называешь шайку мексиканцев, бегущих вниз по склону горы?

– Не знаю. А ты как?

– Грязевой поток.

Смеялись они безжизненным смехом, так воют гиены перед едой.

– Неплохо, браток.

– У меня есть одна для тебя, Крис: в машине сидят четыре мексиканца. Кто за рулем?

– Не знаю, Франк. И кто?

– Иммиграция.

Они снова расхохотались. Их смех падал на наш столик, как мертвые мотыльки. Брайан весь ушел в еду, словно вся его жизнь зависела от этого. Как это бывает со многими белыми, его принадлежность к белой расе превращалась в неловкость в обертке стыда перед лицом неприкрытого нацизма.

Меня мутило, стоило мне взглянуть на Брайана. Этот человек, сидящий рядом со мной, был воплощением слабости многих и многих других. Я отвернулся от него, и мой взгляд остановился на Хуанке. Что-то в его лице изменилось, чуть-чуть посуровели черты, а это означало, что под его кожей происходят тектонические сдвиги плит ненависти. Брови его опустились, слова HOOD И MADE над ними слились в одно. HOODMADE[179]. Его рот двигался механически. Открывался. Закрывался. Жевал. Глотал. Потом все повторялось сначала. Черепа на его руке плавали в дыму. У Девы Марии был грустный вид, как у всех матерей, которые потеряли своего ребенка. На меня смотрело лицо красивой женщины, изображенное таким образом, чтобы она смотрела на меня, как смотрит смерть. Большое пространство занимал Сатана. Черно-серое изображение Санта Муэрты, как мне показалось, стало крупнее. Ближе к его правому локтю была голова человека с усами – я не узнал его. Татуировки никак не были связаны друг с другом. Когда я перевел взгляд с его рук на лицо, он смотрел на меня.

– Hay una pistola en la guantera[180].

Говорил он тихим, жестким голосом. Но его глаза ясно сообщали одно: он давал мне знать, что в бардачке есть пистолет, но это общение не было разговором, и мне не нужно было ничего переспрашивать или отвечать. Он предполагал, что ситуация будет накаляться.

Мы почти закончили есть, когда эта тройка встала, бросила на стол деньги и направилась к двери. Я не смотрел на них, но они были ребята крупные, и для периферийного зрения заметить их движения не составляло труда. Когда они подошли к двери, один из бородатых развернулся и пошел назад. Подошвы его тяжелых ботинок гулко ударяли по дощатому полу. Он остановился перед нашим столиком.

Несколько мгновений он постоял, глядя на Брайана, словно пытаясь понять, как это белый чувак может делить трапезу с двумя коричневыми, говорящими с акцентом. Мы все смотрели на него со смесью смятения, злости и тревоги.

– Я надеюсь, вы все на пути в Эль-Пасо. – Для начала в его голосе не слышалось особо шутливой нотки, но и та молекулярная доля, что присутствовала вначале, сразу же исчезла. Он поднял руку и провел ею по бороде, потом сжал руку в кулак под подбородком и дернул себя за бороду. Никто из нас не сказал ни слова, и тогда он продолжил: – Когда доберетесь до Эль-Пасо, я хочу, чтобы вы поехали дальше к чертям, вы меня слышите? Через границу и в вашу сраную страну. И чтобы больше сюда не возвращались. Ясно?

Второй бородач подошел к первому.

– Поехали, Крис.

– Подожди еще чуток, – ответил Крис. – Я говорю этим гребаным гастарбайтерам, чтобы возвращались в свою страну. Здесь Америка. Вы не можете войти в ресторан и болтать тут по-испански. Делайте это у себя дома, comprende?[181] – Он снова поднял руку и показал на Хуанку. – А этот сукин сын. Он, видать, из банды М-13[182] или как она там называется. У него это на морде написано. Этот говнарь в тюрьме должен сидеть. Наверняка какой-нибудь насильник или наркодилер. Посмотрите только на его морду!