Габино Иглесиас – Дом кости и дождя (страница 4)
Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.
Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.
Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.
Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и… и даже погода, кажется, настроены… en contra de ti [8]. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».
Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.
Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.
Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.
Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.
Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.
– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.
Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.
– Меня заперли, – сказал он.
Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.
– Что, ты говоришь, с тобой сделали?
– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi[9]. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном…
Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.
– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?
– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.
3. Гейб
—
– Значит, тебя заперли? Неудивительно, что у тебя такой херовый видок, – сказал Пол.
– Лучше мне сразу сказать, – проговорил Бимбо. – Не хочу, чтобы люди думали, что я связан с вами.
Команда вновь в сборе, а вместе с ней и стеб.
Мы сидели под какими-то лампами с абажурами из красной бумаги и кондиционером, который не чистили лет десять.
«Эль Параисо Азия» был любимым рестораном Бимбо. Китайская забегаловка, которая каким-то образом стала лучшим местом китайской кухни, а еще лучшим местом, если тебе вдруг взбрело в голову отведать что-нибудь пуэрториканское, например, tostones al ajillo [10]. В забегаловке этой сменилось уже несколько поколений владельцев, и кухня у них всегда была превосходная. Я уминал жареную курицу с жареным рисом, а к ним тосты с чесноком (тоже жареные), когда Пол, наконец, спросил Бимбо, как тот оказался взаперти.
– Мамаша ребеночка закатила целую драму папочке, – сказал Бимбо, губы его блестели от масла тостов.
– Это что еще за херня? – спросил Пол.
– Помните Джессику? – спросил Бимбо.
– Женщину, которая родила от тебя ребенка, а потом сказала, что ты больше никогда его не увидишь и подала на тебя в суд, а ты хотел убить всех, пока это продолжалось, и мы даже говорить с тобой не могли? Не, я про нее давно позабыл, – сказал Пол.
– Ты несешь такую срань, что вполне можешь назвать свой рот жопой, – сказал Бимбо без всякой злобы в голосе. – Когда убили мою мать, я почти забыл о Джессике, о ребенке и обо всех выплатах, что с меня причитаются. Я неделю или около того проработал на стройке, куда меня сосватал Гейб, но потом перестал туда ходить. Там стояла такая охеренная жара плюс высокая влажность, а мне хотелось одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?
Мы все молчали.
Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:
– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра…
– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.