Фёдор Тютчев – На скалах и долинах Дагестана. Среди врагов (страница 44)

— Аркадий Модестович, вы ли это? — воскликнул он, протягивая майору Балкашину обе руки.

Погруженный в глубокую думу, старик слегка вздрогнул, но тотчас оправился и с улыбкой, показавшейся Спиридову почему-то страдальческой, произнес:

— Слава Богу, насилу-то вы пришли в себя! Шутка сказать, вторую неделю без памяти.

— А я вас долго не мог узнать, — продолжал Спиридов, радостно смотря в лицо старого майора, — вы чрезвычайно переменились за это время. Что с вами такое, больны, что ли?

— Нет, не болен, — как-то неохотно отвечал Балкашин, — а что переменился, удивляться нечего: удивительно, как я еще жив до сих пор.

— Чего же тут удивляться, дружески глядя в глаза майору, возразил Спиридов, вы вовсе еще не так стары; всего каких-нибудь пол тора года тому назад с небольшим, когда мы с нами расстались, вы еще совсем молодцом выглядели.

— Мали ли что было полтора года тому назад; теперь уж не то. Эх, да что и говорить! Странно мне, Петр Андреевич, как вы можете еще удивляться! Что же, по-вашему, мне потолстеть надо было после такого случая?

— Какого случая? Разве с вами случилось какое-нибудь несчастье? — участливо спросил Спиридов. — Кстати, простите, я не спросил до сих пор, как поживают супруга ваша Анна Ивановна и ваша дочь Зинаида Аркадьевна? Надеюсь, здоровы?

Балкашин дико воззрился на Спиридова.

— Да разве ж вы ничего не знаете? — спросил он таким тоном, что у Петра Андреевича захолонуло под сердцем. — Неужели же вам никто не сказал до сих пор?

— Нет, а что?

По лицу майора пробежала судорога. Он, очевидно, напрягал всю свою волю, чтобы казаться спокойным, но это плохо удавалось ему.

— Анна Ивановна, — с трудом выжимая слова, тихо и медленно заговорил он, приказала долго жить… Да-с, померла… С горя-с, больше ни с чего с, как с горя-с.

— С горя? — машинально переспросил Спири дов. — С какого горя?

— Дочь нашу, Зину, голубку ненаглядную, проклятые татары похитили, вот-с какое горе.

Старик всхлипнул и опустил голову. Крупные слезы медленно покатились по его старческим, морщинистым щекам.

— Зинаиду Аркадьевну? — стремительно приподнялся на постели Спиридов. — Быть не может, как же это так! Когда?

— Еще в прошлом году, в октябре месяце, — с усилием произнес Балкашин. — А старуха моя недавно — всего два месяца, в мае умерла… Все надеялась, жила, а как потеряла надежду, так и того… не выдержала… скончалась.

— Но, ради Бога, — взволнованным голосом заговорил Спиридов, — расскажите, как все это случи лось и почему вы до сих пор не выкупили вашу дочь? Ведь наверно же известно, где она находится.

— То-то и беда, что неизвестно… То есть, пожалуй, и известно, теперь известно, конечно, да толку мало, выручить никак нельзя.

— Почему нельзя? Где же она? — торопливо расспрашивал Спиридов, весь дрожа от волнения.

— Где? В Турции — вот где, а в каком городе, того мы не знаем. Сгинула, как лист в поле, не знаю даже, жива ли! Ох, горе мое горькое! Лелеял, растил, одна только и была… и как подумаю, может быть, в эту самую минуту глумится над ней, моим ангелом, какой-нибудь бусурманин треклятый… сквернит ее… ох, даже кровь в жилах стынет… Лучше бы мне в гробу ее видеть, чем знать, что она теперь рабой у нехристей и могут они творить с нею все, что только их поганой душе захочется.

Старый майор еще ниже опустил голову, а Спиридов сидел на кровати растерянный, ошеломленный и недоумевающий.

— И как произошло все это, — заговорил снова Балкашин, — удивляться надо, прямо понять нельзя… Вышли мы как-то вечерком: я, старуха моя, Зиночка, офицеров человек пять из крепости и гуляем себе перед воротами; тут же солдаты, часовой на валу… кажется, чему бы случиться; к тому же в ту пору и горцы как-то притихли; прежде, правду сказать, беспокоили, сильно беспокоили, бывало, чуть из крепости кто нос выставит, смотришь, ан гололобый тут как тут, где-нибудь поблизости за кустом при таился и уж ружье нацелил… просто беда; ну, а как Фези насыпал им под Ашильтой, Ахульго и Тилитлю в оба кармана и после того кубанцев отчехвостил, горцы-то и взялись за ум, присмирели, убрались восвояси и к нам носу не показывали. Словно их ветром сдуло. Последнее время, случалось, в соседний форт милиционеры и казаки по два человека ездили, и ничего — благополучно, никто не трогал… Ну, вот, гуляем мы это без всякой опаски, Зиночка с Афанасенко, — прапорщик тут один у меня был, все стихи ей сочинял, — впереди, а мы, остальная компания, сзади. Сначала гуляли подле самой крепости, а там, в разговоре-то, и отошли подальше… Мы-то отошли, а Зиночка с Афанасенко и совсем отдалились… Известное дело, молодые люди, вдвоем на свободе, поговорить охота. День такой был славный, теплый, на небе ни облачка, тихо так, хорошо… вдали горы, и уже порядком их снегом покрыло, потому октябрь на исходе; наверху снег, внизу зелень, небо голубое и солнце ярко светит… Загляделись мы все… Вдруг, смотрим, впереди в кустах словно волк шмыгнул, и вслед за тем из чащи на поляну, всего в каких-нибудь ста шагах от нас вылетело четыре конных татарина — и прямо на Зину и Афанасенко… Не успели мы глазом моргнуть, как один из разбойников прямо с седла подхватил Зину, перекинул через лошадь и стрелой пустился к горам. Только крикнуть успела. Афанасенко было рванулся к ней на выручку, но в то же мгновенье упал под ударами остальных трех абреков, которые, срубив ему голову, бросились следом за товарищем… Все это произошло так быстро… так быстро… гораздо быстрей, чем я рассказываю… С крепости часовой увидал, тревогу поднял… выскочили казаки, милиционеры вывели лошадей… все мы, кто только был, повскакали на лошадей и помчались вдогонку… Немного времени прошло… минут несколько, думали куда им уйти — догоним, ан вышло-то не так… словно сквозь землю провалились… нигде ни малейшего следа, точно и не по земле скакали… А это у них, мерзавцев, конские копыта бараньей шкурой обмотаны были, опытные, должно быть, барантачи попались… До поздней ночи сновали по тропинкам и вместе, и врознь, и на вершины въезжали, думали, может, приметим где вдали — все напрасно… нет, нет, так и сгинули.

— Но ведь вы же, наверное, посылали потом лазутчиков в горы, разведать, кто украл Зинаиду Аркадьевну и куда ее увезли?

— Посылал, разумеется, посылал. Сколько я им денег переплатил! Все, что скопил за службу, все потратил — и никакого толку. Знаете сами, какой здесь народ: ни одному верить нельзя, обманщики первый сорт, иной приедет, языком наболтает с три короба, думаешь, как будто и дело говорит, дашь ему денег, а он или совсем не вернется, или ежели вернется, то еще вдвое против прежнего наврет… Приезжал тут бек один, — я, говорит, если хочешь, твою дочь выручу, я знаю, где она, поедем со мной, только заплатите старшине аульному двести рублей, чтобы, значит, задержки нам никакой не было. Стал я расспрашивать его — слушаю, выходит как будто и ладно. По они санию похожа на Зину. Обрадовался я, — не только, говорю, 200 рублей, не пожалею 300 и 400, только бы дозволил увидеться мне с нею. — Нет, отвечает, больше двухсот не давай, и аманата возьми, пока мы в ауле будем, пусть аманат в крепости дожидается нашего возвращения, а то кто их знает: койсабулинцы — на род ненадежный, убить могут или в плен взять. Это бек-то мне говорит, а сам он мехтулинец, мирный, значит. Доверился я ему: послал аульному старшине 200 рублей, а он мне аманата выслал, младшего сы на своего. Взял я тогда двух казаков, бека-приятеля и отправился. Приезжаю в аул, — далеконько, два дня ехали, — приезжаю, спрашиваю: где пленница? А вот, говорит, идем, покажем.

Повели меня, иду я, ноги подкашиваются, и верю то, и не верю… Неужели, думаю, Зина?.. Господи, сотвори милость! Пришли в саклю. Выводят мне какую-то женщину молодую; смирная, черноволосая, грузинка, оказывается, тоже пленница… Увидала меня, упала в ноги и давай молить: "Выкупи Христа нашего ради, выкупи, у меня дома муж остался и детей двое, Бог счастье пошлет тебе… Мучают меня горцы, тиранят… один другому передают на потеху… истомили всю. Спаси!"

Жаль мне стало ее, выкупил и к мужу отослал… Пятьсот рублей мне это обошлось… чуть не последние. Тратил я деньги таким манером, тратил, а толку никакого, время шло, и ничего то никто мне про Зиночку сказать не мог. Наконец, месяца четыре тому назад получаю я письмо от одного хана — пишет, что доподлинно прознал он, будто бы Зиночка в Турцию увезена. Сам ее, ласточку мою, своими глазами видел, описал в письме наружность, она — сомнения нет.

Получили мы это известие с женой, да так и застыли… Конец, значит, никакой надежды… Из Турции, всем ведомо, как с того света — возврата нет… Затосковала моя старуха; пока надежда была, крепилась, а после этого письма сразу захирела, заговариваться начала, дальше — хуже, слегла в постель, да через месяц и преставилась… не выдержала… Остался я один. Вижу, не служака больше, доконало меня, подал в отставку… Вот, жду теперь решения, как придет отставка, восвояси уеду, в штаб квартиру, там у меня домик свой… Дотяну как-нибудь до могилы, авось недолго уже…

Старик замолчал и глубоко вздохнул.

Спиридов почувствовал, как в нем вдруг все всколыхнулось.

— Нет, — заговорил он взволнованно, — этого так оставить нельзя… Постойте, дайте мне поправиться… я возьмусь… я многим обязан Зинаиде Аркадьевне… Когда я был в плену, она меня вспомнила… Теперь мой долг подумать о ней… Не отчаивайтесь, я имею средства, а с деньгами все возможно… Повторяю, дайте мне только встать на ноги, и я лично примусь за розыски, у меня в горах есть друзья: Наджав-бек, Николай-бек, я дам им знать, они помогут… Я ничего не пожалею и разыщу Зинаиду Аркадьевну… Вы говорите: из Турции не возвращаются… Вздор, мы вернем ее и из Турции; а может быть, она вовсе и не в Турции, а здесь, в горах, тогда и подавно найдем… Верьте мне.