Фёдор Тютчев – На скалах и долинах Дагестана. Перед грозою (страница 9)

— Ага, Аллах не хочет смерти юноши, он спит… он будет жив.

— Слава Богу! — радостно воскликнул Панкратьев, сразу и беззаветно поверив словам старика. — Слава Богу! Как мне благодарить тебя, Абдул Валиев?

— Благодари не меня, а Бога, — со спокойным достоинством произнес старик, — а теперь пойдемте, он будет спать, и долго спать. Не надо мешать ему.

Спиридов в числе других ходил на квартиру Колосова, с которым он за последнее время особенно подружился, но тот, будучи в беспамятстве, не узнал его. Последнее обстоятельство произвело на Петра Андреевича особенно тяжелое впечатление, убедив в безнадежности больного. Он припомнил свой последний разговор с Иваном Макаровичем и никак не мог привыкнуть к мысли, что тот самый жизнерадостный, влюбленный юноша, с которым он беззаботно шутил несколько часов тому назад, обречен на скорую смерть.

Узнав о посещении Ани, Петр Андреевич от души одобрил этот поступок.

"Молодец, барышня, — подумал он, — не побоялась сплетен. Впрочем, ей этого не простят".

Под вечер Спиридов вторично пошел проведать Колосова, но его не пустили. Тут же от раньше пришедших товарищей он в первый раз узнал о прибытии знаменитого знахаря Абдула Валиева и о поразительном успехе его лечения. Колосов спал вот уже более двух часов. Это начинало походить на чудо и порождало массу толков. Рассказывали, между прочим, о горячей схватке между полковником Панкратьевым и доктором, которого, по приказанию Абдул Валиева, Павел Маркович не допустил до больного, когда тот, узнав от фельдшера о приезде знахаря, явился, чтобы прекратить это, как он выражался, нелепое шарлатанство.

Панкратьеву пришлось выдержать целую бурю. Кончилось тем, что взбешенный до последней степени старик-доктор наговорил ему кучу дерзостей и убежал к себе писать рапорт с жалобой на Павла Марковича. Мнения офицеров разделились. Большинство было на стороне Панкратьева, и только несколько голосов были за доктора, находя, что предпочтя какого-то знахаря человеку науки, Панкратьев действительно нанес бедному Карлу Богдановичу жестокое оскорбление.

Спиридов довольно долго и внимательно прислушивался к возникшим спорам; наконец, ему надоело.

— Господа, по-моему, — вмешался он, по обыкновению сжимая губы в брезгливую улыбку, — все ваши споры ни к чему. Последствия покажут, кто был прав. Если Колосов выздоровеет, доктору не останется ничего иного, как прикрыться хвостиком и молчать. Он объявил положенье его безнадежным и тем дал право испытать всякие средства, значит, он не вправе претендовать.

— Я тоже такого мнения, — подтвердил Балкашин, — будь я на месте Павла Марковича, я поступил бы точно таким же образом. Когда идет дело о жизни человека, да еще такого молодого и симпатичного, как Иван Макарович, тут не может быть вопроса о чьем-нибудь самолюбии. Я старый приятель Карла Богдановича и очень люблю его, но готов громко подтвердить, что в данном случае он не прав, и если он действительно заварит кашу, ему же первому и попадет.

С последними словами старого майора согласились очень многие.

Вернувшись домой, Спиридов с лихорадочной поспешностью начал приготовляться к отъезду. Так как он не рассчитывал вернуться, то необходимо было подумать о вещах, особенно о коллекции оружия и ковров, которой он очень дорожил. После долгих размышлений Петр Андреевич решил все свои вещи пока оставить на квартире под наблюдением своего человека, а ехать налегке, с тем чтобы, приехав в Петербург и решив свою дальнейшую участь, распорядиться так или иначе оставшимися вещами. Это решение избавляло Спиридова от всех хлопот в такую минуту, когда он ни о чем постороннем не мог хладнокровно думать.

Несколько раз за это время Спиридову приходила на ум Зина Балкашина, но он спешил гнать подобные мысли. Он ни в чем не мог обвинять себя, он роли жениха не разыгрывал, а если кому угодно было смотреть на него как на такового, он в этом не виноват. Впрочем, об этом теперь во всяком случае поздно думать. Если бы даже он и был увлечен Зиной, то теперь, после получения письма от "той", сыгравшей в его жизни такую значительную роль, всякое увлечение должно было испариться как дым.

"Моя судьба решена, — думал про себя Спиридов, — решена бесповоротно. Что бы меня ни ожидало впереди, я повинуюсь призыву, это мой рок, как у древних язычников. Жребий брошен", — повторил он несколько раз, загадочно улыбаясь.

На другой день три интересных новости разошлись по штаб-квартире и в поселении.

Первая была та, что Колосову стало несравненно лучше, настолько лучше, что это признал даже обиженный Карл Богданович и во всеуслышание заявил о его полной надежде на выздоровление Ивана Макаровича. Честность старика взяла верх над его оскорбленным самолюбием, и этот поступок еще больше расположил всех в его пользу.

Вторая новость, впрочем, для многих известная гораздо ранее, было назначение майора Балкашина комендантом крепости Угрюмой и его немедленный отъезд туда, вызванный необходимостью как можно скорее привести ее в надлежащий вид, дабы она могла явиться надежным опорным пунктом для предполагаемых военных действий против Шамиля.

Третья и самая неожиданная новость — был отъезд Спиридова в отпуск и, вероятно, уход из полка. О последней новости толковали больше всего, делали всевозможные предположения, догадки, но истины, разумеется, никто не знал. Среди поднявшихся толков не раз было упоминаемо и имя Зины. Как и предполагал Петр Андреевич, многие глядели на него как уже на жениха барышни Балкашиной, а потому его внезапный отъезд был для них совершенно непонятен. Это породило целый ряд легенд, передававшихся под величайшим секретом словоохотливыми вестовщиками. К величайшей досаде майора Балкашина, знавшего обо всех этих толках, оказалось, что даже его собственная супруга, мать Зины, добродушная, но весьма недалекая Анна Ивановна была одной из тайно веровавших в возможность брака между Зиной и Спиридовым. Из-за этого между ею и мужем произошел даже крупный разговор, чуть не ссора.

Аркадий Модестович сидел у себя в комнате, наскоро приводя в порядок какие-то бумаги, как вдруг в комнату неожиданно вошла Анна Ивановна, притворив за собою плотно дверь, и без всяких предисловий обратилась к мужу с расспросами, правда ли, что Спиридов уезжает, и к тому же навсегда.

— Похоже, что так, — отвечал Балкашин, — впрочем, нам какое дело?

— Как какое дело? — вспыхнула Анна Ивановна. — Да разве мы не родители своей дочери?

— Ну, родители, что же из этого, и при чем тут наша дочь, какое она имеет отношение к отъезду Спиридова?

— Как какое? Вот это мило! — заволновалась Анна Ивановна. — Где же это видано, чтобы так поступали с благородной девицей… Ходил в дом, ухаживал, вниманием пользовался и вдруг — фьють, хвостом вильнул, как окунь, и до свиданья. Разве это резон?

Балкашин не без удивления посмотрел в глаза своей жене; в его душе зародилось подозрение, которое он захотел тут же поскорее выяснить.

— Да ты, матушка, куда же речь ведешь? Уж не считаешь ли ты Спиридова женихом Зины? Так ведь это чепуха-с, форменная чепуха-с. Разве он делал предложение? Ну-ка, отвечай?

— Предложения форменного не делал, но видимость была.

— Какая видимость, говори ты толком! — раздражительно воскликнул Балкашин. — О какой видимости ты тут рассказываешь?

— Известно какая. Все видели, что Зиночка ему нравится.

— Ну, так что ж из этого? Если нравится, значит, и жених, и на свадьбу звать? Эх ты, мелево, а еще мать называешься, сама первая повод к сплетням даешь. С чего тебе пришло в голову Спиридова в женихи рядить? Напротив, ты должна другим говорить: и не думали, мол, и в уме не держали.

— Как же не думали, я завсегда думала.

— А думала, стало быть, ты дура, и больше ничего, — сразу разгорячился Аркадий Модестович. — Думала! — передразнил он жену. — Думают знаешь кто? Умные люди да коровы на льду… Заберутся на лед, да и думают, умом раскидывают, как им со льда сойти, а нам с тобой думать не приходится. С наших дум, говорят, дураки родятся. Так ты и знай и помни, и чтобы я больше этих дурацких разговоров не слышал. Понимаешь?

Анна Ивановна, привыкшая всю свою жизнь повиноваться мужу, видя его рассерженным, немного струсила.

— Я что ж, я ничего, я не дурное что говорю, — начала она оправдываться, — я если что и сказала, то добра желаючи, по-хорошему.

— Иное хорошее хуже дурного бывает, — уже более спокойным тоном заговорил майор. — Ну, иди себе с Богом, да смотри не вздумай с чем-нибудь таким к Зине приставать, только зря смутишь девушку; она умней нас с тобой, сама знает, что и как, то-то же.

Солнце только что поднялось из-за гор, залив всю окрестность яркими лучами.

Местность, где расположилась штаб-квартира резервного полка, представляла из себя величественную и живописную картину.

Само поселение с оберегающей его крепостью было расположено на равнине и утопало в густой зелени садов, в которой кокетливо прятались издали казавшиеся белоснежными глиняные домики под тесовыми, выкрашенными красною краской крышами.

Перед крепостью, версты на две впереди ее, протекала не широкая, но быстрая река, которая, кипя и волнуясь, стремительно катила свои мутно-желтые волны, яростно разбиваясь в пене и брызгах о торчащие из воды остроконечные вершины почерневших скал. Сейчас же за рекой начинались горы. Они шли террасами, постепенно подымаясь все выше и выше. Ближайшие из них были густо заросшие низкорослым дубняком, орешником и кустами дикого винограда. Но чем дальше от берега, тем горы становились круче, лес редел, и из-за него подымались бесформенные глыбы скал буровато-серого цвета, местами переходившего в совершенно черный. Глубокие трещины змеились по склонам гор, как морщины бороздя их по всем направлениям. За первыми грядами гор тянулись другие, более далекие, на вершинах которых лежал вечный снег, ослепительно сверкая в лучах солнца и постепенно сливаясь с небосводом, словно тая в его прозрачной синеве.