Фёдор Тютчев – Кто прав? (страница 70)

— Ваше благородие, простите, коли можете! Видит бог, не со зла это сделал, вам же хотел лучше, а ничто такое...— заговорил он глухим, надсаженным голосом.

— Да в чем прощать-то? Что с тобой, Степанушка? — прошептал Ястребов, а сам почувствовал, как упало его сердце от какого-то темного, грозного предчувствия.

— Мой грех, я убил Дарью Семеновну! — простонал Степан.

Как громом пораженный сидел Ястребов, не спуская глаз с склоненной к его ногам головы Степана.

— Как же это так? Быть этого не может?! — бормотал Ястребов, сам не понимая, что говорит, и чувствуя, как в нем словно что-то обрывается с нетерпимой болью.

Степан медленно, тихим, глухим голосом, но последовательно и толково, шаг за шагом передал все случившееся. Ястребов слушал и ушам своим не верил. Порой ему казалось, что он сидит и видит все это во сне, и он невольно принимался ощупывать себя. Но нет, все это было наяву.

— Этого только недоставало! — застонал он вдруг и с глухим рыданием упал на подушки.

Но Степан молчал и стоял, не подымаясь с колен, низко опустив голову. Вдруг Алексей Сергеевич поднялся й, схватив его за плечи, зашептал страстным, прерывающимся голосом:

— Голубчик, Степан, слушай... молчи, молчи... никому... ни гугу, ни слова... никто не узнает, никто... никто не слыхал, даже я не слыхал... Ради бога, молчи... пусть это все умрет меж нами... понял... пусть умрет и забудется... Я верю, верю тебе, верю, что ты не из злого умысла сделал... Верю, это уж так, видно, господу богу было угодно... но только ты молчи... Боже мой, что я буду без тебя делать?! Ты один у меня, голубчик, дорогой мой, один, один на всем свете... Я не хочу, я не могу расстаться с тобой!

Он был точно в бреду.

Словно ножом полоснуло по сердцу Степана; он не ожидал этого: вместо брани, проклятий, угроз — слова любви и прощения! Он не выдержал и зарыдал.

— Батюшка, отец родной, и ты не клянешь меня, окаянного,— рыдал он, страстно припадая к обнаженным костлявым ногам Ястребова, осыпая их горячими поцелуями и обливая слезами.— Ты меня же, Каина, убивца подлого, жалеешь?

Алексей Сергеевич судорожно схватил и стиснул его голову своими руками и снова торопливо зашептал, низко наклонясь над ним:

— Никто не узнает, никто не догадается, уедешь скорее отсюда, я в монастырь пойду, и ты ступай. Бог милостив,— он простит, мы оба будем молиться... В этом году тебе идти в запас, до тех пор возьми отпуск, и сейчас же поедем, только — молчи...

Степан вдруг поднял голову.

— А те? — спросил он глубоко проникнутым голосом.— За что же они-то, неповинные, из-за меня, окаянного, страдать будут? Нет, Алексей Сергеевич, так негоже: умел грех великий на душу принять, надо его и искупать. Сейчас же иду к полковому командиру и объявлюсь ему. Мне самому легче будет... Нет, не удерживайте меня, Алексей Сергеевич. Я уж и тем облегчение и великое утешение получил, что ты, мой батюшка, мой голубь сизокрылый, солнышко мое ясное, меня, злодея лютого, ворогом своим не почитаешь, дай тебе боже за это счастия и в этой, и в будущей жизни. А теперь прости, пора!

По мере того как он говорил, голос его становился все тверже и под конец зазвучал неподдельным пафосом.

— Прости. — И он снова поклонился Ястребову в ноги.

Алексей Сергеевич встал с постели, крепко обнял его и припал к его жесткой, омоченной слезами щеке.

— Делай как знаешь,—произнес он тихо,—но помни, что бы с тобой ни было, я никогда не буду считать тебя преступником, и для меня ты останешься по-прежнему все тем же, что и был...

Степан поднялся с колен и, пошатываясь, вышел из комнаты...

Эпилог 

Был пятый час ночи, но у полковника еще не спали. Несколько человек из старших офицеров, собравшись к нему по обыкновению, с увлечением «винтили».

Полковник очень удивился, когда доложили ему о приходе денщика Ястребова.

— Что ему там надо? — спросил он, недовольный тем, что его отрывают от карт.

— Говорит, что ваше высокоблагородие повидать хочет, по наиважнейшему делу!

Полковник поморщился, однако отложил карты и вышел в переднюю.

— Что тебе, Морозов? — спросил он у вытянувшегося перед ним Степана.

— Ваше высокоблагородие, прикажите арестовать меня, я убил Дарью Семеновну!

Хотя полковник и сам, не дальше, как утром, еще подозревал Степана, но тем не менее это неожиданное признание поразило старика: Степан пользовался долгое время крайне хорошей репутацией и всеобщим доверием.

— А ты не врешь? — спросил полковник, пристально вглядываясь в его лицо.

— Кабы — да врал, ваше высокоблагородие! — невольно воскликнул Степан с выражением такой сердечной боли, что полковнику даже стало жалко.

— За что же ты убил ее?

Степан несколько замялся.

— Поругавшись дорогой, я ее в сердцах и ударил, а она побежала его благородию пожалиться; ну, я испугался и добил!

Полковник сомнительно покачал головой, но ничего не сказал и, повернувшись, пошел назад в комнаты.

— Господа, — обратился он громко к присутствующим,— я не ошибся: не мужики убили Дарью Семеновну; настоящий убийца нашелся и сам явился с повинной...

— Кто же это? — разом вскрикнули все.

— Степан Морозов, денщик штабс-капитана Ястребова. Он у меня в настоящую минуту находится в передней. Говорит, что убил, поссорившись на дороге; да мне сдается, это он врет. Причина должна быть гораздо глубже и серьезнее... Поручик,— обратился он к дежурившему в этот день по полку поручику Носову,— потрудитесь арестовать преступника и посадите его пока в секретную комнату.

Носов вышел исполнять приказание.

Степана судили. На суде он упорно отмалчивался и не проронил ни одного слова в облегчение своего преступления, и его присудили к высшей мере наказания.

Ястребов вскоре после этого вышел из полка и уехал, но куда — этого никто не знает. Он словно в воду канул, и даже слухи о нем не доносились до полка. Через несколько лет говорил кто-то, будто в одном из отдаленнейших монастырей видел старого, совершенно седого, дряхлого монаха, весьма схожего с лицом Алексея Сергеевича, но монах этот казался слишком старым на вид — лет под семьдесят, тогда как Ястребову в то время не должно было быть более пятидесяти.

Могила Даши на деревенском кладбище Малинового вскоре совершенно заросла высокой травой, осыпалась, только мраморный крестик, несколько осевший, стоит по-прежнему и белеется в группе почерневших, кое-как сколоченных крестьянских крестов.

Никто не посещает эту заброшенную могилку, разве старый отец Никодим время от времени прибредет по старой памяти и отслужит панихиду, да деревенские мальчишки прибегут поглядеть на диковинный крестик. Зато птицы не забывают могилы и часто оглашают ее своим веселым щебетаньем, да бабочка иной раз прилетит, сложит крылышки и сидит долго-долго, прилепившись к белому мрамору креста, и как будто отдыхает.

Комары

(Из пограничных воспоминаний)

Медленно гонит многоводный Дунай величавые волны между пустынными берегами двух государств: грозно-могучей России и крошечного королевства Румынского.

Бесконечной полосой тянутся уныло-однообразные плавни¹.

Местами ширина их достигает всего только нескольких сажен, местами они раскидываются на две, на три версты, и по всему этому пространству из конца в конец медленно перекатываются волны колеблемого ветром камыша.

Светло-зеленый и сочный в начале лета, к августу месяцу он достигает вышины всадника на лошади и мало-помалу окрашивается сначала в буровато-желтый, а под конец, к зиме, в ярко-золотистый цвет.

Там, где ранней весной, после разлива, зеленел бархатистый ковер, изрезанный по всем направлениям бесчисленным множеством заливов и озер, больших и малых, — словно волшебством разрастаются непроницаемые, угрюмые чащи, полные таинственного полумрака, среди которых человек непривычный не только может легко заблудиться, но даже погибнуть.

Нестерпимая духота и полусумрак царят в этом заколдованном лабиринте, где нога то и дело проваливается в вязкий грунт, а грудь задыхается от недостатка воздуха. Местами через эти дебри проложены узкие тропинки, представляющие из себя полутемные коридоры, окруженные высокой, колышущейся, глухо шуршащей стеной.

Ни одно живое существо не населяет камышей, даже волки и лисицы редко забегают туда, разве только спасаясь от преследования; но зато комаров там целые тучи. Это одно сплошное комариное царство; причем комары эти совсем не такие, к каким мы привыкли. Они гораздо больше, сильнее, и укус их вызывает мучительный зуд во всем теле. Днем еще есть кое-какая возможность бороться с этими назойливыми насекомыми, но, как только солнце склонится на запад, над плавнями, из густых недр камыша, как черный пар подымаются несметные полчища длинноногих трубачей — и тогда горе тому, кто не успеет вовремя уйти из плавней, будь то человек или даже животное. В одно мгновение ока черная туча кровожадных насекомых облепляет его всего, забивается в уши, нос, глаза, нестерпимо жалит и принуждает к поспешному бегству. С глухим ревом, подняв хвосты и растопырив уши, как безумные выбегают пасущиеся в плавнях коровы; крестьянские лошади, гремя железными цепями, которыми скованы их передние ноги, фыркая и мотая гривой, мчатся сломя голову, точно гонимые волками; испуганные жеребята неуклюжим галопчиком следуют за своими матками.