Фёдор Сологуб – Тяжелые сны (страница 28)

Увидел Андозерского – тот успел чем-то насмешить девиц. Среди барышень была Клавдия. Кроме Андозерского, здесь не было других мужчин. Логину показалось, что Андозерский смутился, когда увидел его: круто оборвал бойкую речь. Глаза барышень обратились к Логину, веселые, смеющиеся. Клавдия смотрела задорно; что-то враждебное светилось в глубине ее узких зрачков, и злобно горели зеленые огни ее глаз. Она сказала:

– Мы только что о вас, Василий Маркович, говорили.

И слегка отодвинулась на стуле, чтобы Логин мог сесть на соседний стул, который раньше был прикрыт складками ее юбки.

– Легки на помине! – весело сказала маленькая кудрявая барышня с лицом хорошенького мальчика.

– Л юбопытно, что интересного нашлось сказать обо мне, – лениво молвил Логин.

– Как не найтись! Вот Анатолий Петрович рассказывал…

– Ну, это шутка, – заговорил было Андозерский.

Клавдия удивленно посмотрела на него. Андозерский сконфуженно повернулся к подошедшей служанке и взял апельсин. Он сейчас же подумал, что апельсин велик и что напрасно было брать его. Ему стало досадно. Клавдия спокойно продолжала:

– Рассказывал, что члены вашего общества должны будут давать тайные клятвы в подземелье, со свечами в руках, в белых балахонах, и что им будут выжигать знаки на спине в доказательство вечной принадлежности. А кто изменит, того приговорят к голодной смерти.

Логин засмеялся коротким смехом. Сказал:

– Какая невеселая шутка! Что же, впрочем, мысль не дурна: одну бы клятву следовало брать, хотя почему ж тайную? Могла бы это быть и явная клятва.

– Какая же? – спросила Клавдия.

– Клятва, – не клеветать на друзей.

– Ну вот, я ведь шучу, – беспечно сказал Андозерский.

– Заешьте клевету сладким, – сказала Клавдия.

Указала Логину на девушку, которая держала перед ним поднос с фруктами.

Логин положил себе на блюдечко очень много, без разбору, и принялся есть. Тонкие ноздри его нервно вздрагивали.

В соседней гостиной тихо разговаривали Мотовилов и исправник. Мотовилов говорил:

– Шибко не нравится мне Логин!

– А что? – осторожным тоном спросил Вкусов.

– Не нравится, – повторил Мотовилов. – У меня взгляд верный, даром хаять не стану. Поверьте мне, не к добру это общество. Тут есть что-то подозрительное.

– Сосьете, енондершиш, – меланхолично сказал Вкусов.

– Поверьте, что это только предлог для пропаганды против правительства. Надо бы снять с этого господина личину.

– Гм… посмотрим, подождем.

– Он, знаете ли, и в гимназии положительно вреден. К нему ученики бегают, а он их развращает…

– Развращает? Ах, енондершиш!

– Своею пропагандой.

– А!

Хитрое и пронырливое выражение пробежало по лицу Мотовилова, словно он внезапно придумал что-то очень удачное. Он сказал:

– Да я не поручусь и за то, что он… кто его там знает; живет в стороне, особняком, прислуга внизу, он наверху. У меня сердце не на месте. Вы меня понимаете, вы сами отец, ваш гимназист – мальчик красивый.

– Да вы, может быть, слышали что-нибудь? – спросил Вкусов с беспокойством.

– Не слышал бы, так не позволил бы себе и говорить о таких вещах, – с достоинством сказал Мотовилов. – Поверьте, что без достаточных оснований, понимаете, – вполне достаточных! – я бы не решился…

– О чем шушукаетесь? – спросил подходя Баглаев.

Мотовилов отошел.

– Да вот о Логине говорим, – печально сказал исправник.

– А! Умный человек! Надменный! Все один! Он, брат, нас презирает, и за дело; мы свиньи! Впрочем, он и сам свинья. Но я его люблю, ей-богу, люблю. Мы с ним большие друзья – водой не разольешь.

Вкусов задумчиво смотрел на него тусклыми глазами, покачивал головою и шамкал:

– Се вре! Се вре!

Глава шестнадцатая

Логин искал, куда бы поставить опорожненное блюдечко, и забрел в маленькую, полутемную комнату. Тоскующие глаза глянули на него из зеркала. Досадливо отвернулся.

– Дорогой мой, какие у вас сердитые глаза! – услышал он слащавый голос.

Перед ним стояла Ирина Авдеевна Кудинова, молодящаяся вдова лет сорока, живописно раскрашенная. У нее остались после мужа дочь-подросток, сын-гимназист и маленький домик. Средства были у нее неопределенные: маленькая пенсия, гаданье, сватанье, секретные дела. Одевалась по-модному, богато, но слишком пестро (как дятел, сравнивала Анна). Бывала везде, подумывала вторично выйти замуж, да не удавалось.

– Что ж вы, мой дорогой, такой невеселый? Здесь так много невест, целый цветник, одна другой краше, а вы хандрить изволите! Ай-ай-ай, а еще молодой человек! Это мне, старухе, было бы простительно, да и то, смотрите, какая я веселая! Как ртуть бегаю.

– Какая еще вы старуха, Ирина Авдеевна! А я очень веселюсь сегодня.

– Что-то не похоже на то! Знаете, что я вам скажу: жениться бы вам пора, золотой мой.

– А вам бы всех сватать!

– Да право, что так-то киснуть. Давайте-ка, я вас живо окручу с любой барышней Какую хотите?

– Какой я жених, Ирина Авдеевна!

– Ну вот, чем не жених? Да любая барышня, вот ей-богу… Вы – образованный, разноречивый.

Подошел Андозерский. Бесцеремонно перебил:

– Не слушай, брат, ее. Хочешь жениться, ко мне обратись: я в этих делах малость маракую.

– Хлеб отбиваете у меня, – жеманно заговорила Кудинова, – грешно вам, Анатолий Петрович!

– На ваш век хватит. У вас пенсия.

– Велика ли моя пенсия? Одно название.

– Я, брат, даром сосватаю, мне не надо на шелковое платье. И себя пристрою, и тебя не забуду. Только чур, – таинственно зашептался он, отводя Логина от Кудиновой, – пуще всего тебе мой зарок – за Нюткой, смотри, не приударь: она – моя!

– Зачем же ты Неточку к актеру ревнуешь?

– Я не ревную, а только актер глазенапы запускает не туда, куда следует, с суконным рылом в калачный ряд лезет. Да и все-таки на запас. Я тебе, так и быть, по секрету скажу: на Нютку надежды маловато, – упрямая девчонка!

– Чего ж ты говоришь, что она – твоя?

– Влюблена в меня по уши, это верно. Да тут есть крючок, – принципы дурацкие какие-то. Поговорили мы с нею на днях неласково. Ну, да что тут много растабарывать: ты мне друг, перебивать не станешь.

– Конечно, не стану.

– Ну, и добре. Вот займись-ка лучше хозяйкой.

– Которою?

– Конечно, молодою. Эх ты, бирюк! Ну, я, дружище, опять в пляс.

Логин остался один в маленькой гостиной. Мысленно примерял роли женихов Клавдии и Неты. Холодно становилось на душе от этих дум.

Нета – переменчивый, простодушный ребенок, очень милый. Но чуть только старался представить Нету невестою и женою, как тотчас холодное равнодушие мертвило в его воображении черты милой девушки, глуповатой, избалованной, набитой ветхими суждениями и готовыми словами.