Фёдор Абрамов – Деревянные кони. Повести. Рассказы (страница 27)
Володька полез в мешок за ложкой. «Хрен его знает, что у него на уме. Тяпнет еще ни за что ни про что. Ладно, пущай мне хуже будет, – решил он, подумав. – У меня сухари да треска – немного поживишься».
– А Пуху-то мы и забыли! – Кузьма встал, кинул несколько ложек каши на газету, положил на землю сбоку стола. – Надо будет корытце ей вырубить.
Пуха, облизываясь, несмело подошла к каше, вопросительно уставилась на Володьку.
– Ладно, чего уж… – Володька отвел взгляд в сторону, и Пуха бойко захлопала языком.
После этого Володька думал, что Кузьма начнет извиняться, оправдываться – так и так, мол, погорячился давеча. На Грибове всегда так делали: сначала прикормка, а потом примирение.
Ничуть не бывало!
Поужинав, Кузьма молча поднялся, сам вымыл посуду на речке и стал устраиваться на ночлег. Володька собрался было вязать лошадей.
– Не надо, – сказал Кузьма. – Сегодня намаялись – никуда не уйдут. А вот от зверя, пожалуй, что-нибудь надо.
Он сходил в лесок, зажег старый муравейник.
В избе легли на полу – окошки и дымник заткнули травой, вместо дверей подвесили парусиновую мешковину.
Тихо, темно, как в погребе. Где-то над головой пищит одинокий заблудившийся комар. За стеной бродят, похрустывая травой, лошади.
Володька достал папироску, закурил.
– Ну вот что, – сказал Кузьма, – этого я не люблю. Хочешь – выходи на улицу.
Володька, чертыхаясь про себя, нащупал сбоку траву, вдавил папироску. Ну и жизнь – дышать скоро по команде. И тут ему опять вспомнилось житье на Грибове – вольготное, бездумное, с шутками, с разговорами. Нет, удирать надо, удирать. А то зачахнешь, дикарем станешь в этой берлоге.
Он прислушался к дыханию Кузьмы. Спит. Не выйдет! Задобрить, прикормить хотел… И новая вспышка ненависти опалила Володьку.
Первый раз так обидели его и даже не сочли нужным оправдываться.
– Вставай, вставай, соня!
Володька продрал глаза. Полость в дверях откинута, светло. Он нащупал рядом с собой сапоги, натянул на ноги. На улицу вышел заспанный, злой.
Солнце еще только-только отделилось от кромки леса. Густая роса, как крупная соль, крыла траву. Жарко трещит огонь.
Увидев Кузьму, Володька остолбенел. Кузьма без рубахи, голышом сидел за столом и брился. Для кого это он старается? Кобыле, что ли, хочет понравиться?
– Пошевеливайся, – сказал Кузьма, не оборачиваясь.
Когда Володька вернулся к избе, Пуха ела вчерашнюю кашу. Он с презрением посмотрел на нее: продалась, подхалимка!
Попили чаю.
Володьку разморило. Шею, спину пригревало солнцем. Сладкий дымок муравейника, все еще тлеющего в леске, приятно дурманил голову. Облокотившись на стол, он угрюмо, исподлобья поглядывал на Кузьму, запрягавшего лошадей в косилку. И за каким дьяволом он встал ни свет ни заря? А еще в городе жил. У них в деревне и то понимают, что к чему. На Грибове сейчас изба трещит от храпа. Но сам он – пускай. А зачем его-то будить? Добро бы лошадей привести надо, а то тут они – от избы не отгонишь.
– Ну, ты готов?
Куда еще готов? Володька нехотя поднялся.
– Поехали! – Кузьма вскочил на косилку, пружины сиденья жалобно охнули.
И опять, как вчера, торчит перед ним спина – широкая, необъятная, только на этот раз в белой рубахе. Что же он, так и будет изо дня в день любоваться этой спиной?
Проехали узкий перешеек, заросший ивняком.
Мать честная, мыс! Большой, опоясанный Черемшанкой мыс. Как на Грибове. А за мысом еще мыс, а за тем мысом тоже мыс. А трава? Пырей самолучший, по пояс.
Володька подивился: сколько добра каждый год пропадает, а коровы весной от бескормицы дохнут.
Кузьма натянул вожжи, опустил пальчатый брус.
– Учти, – сказал он, оборачиваясь к Володьке, и улыбнулся. Первый раз улыбнулся за два дня. – Учти, – повторил Кузьма, – момент, можно сказать, исторический. До нас здесь никто с машиной не бывал.
Дрогнула, рассыпала дробь косилка. Лошади, помахивая головами – нелегко тащить такую телегу по брюхо в траве, – пошли вдоль речки, тесно прижимаясь к кустам.
Правильно, подумал Володька, надо сперва от кустов откосить, а потом только кружи. Но зачем его-то сюда было тащить? Момент исторический запоминать?
Он сбил сапогом росу с пласта травы, сел, закурил. Пуха, привстав на передние ноги, внимательно смотрела в сторону Кузьмы.
– Не видала, как косят! – Володька схватил клок травы, запустил в Пуху.
Меж тем Кузьма сделал круг:
– Хочешь попробовать?
Володька пожал плечами, встал. Чего пробовать? Неужели он думает, что Володька круглый идиот? На сенокосе третье лето живет, да чтобы такой техникой не овладеть?
Володька решительно подошел к косилке, взгромоздился на сиденье. Попробовал ножные педали – порядок, попробовал ручной рычаг – порядок. «Пуха просто расцвела. Любит, глупая, всякие машины».
Володька околесил мыс, подъехал к Кузьме.
– А ну, дай еще круг.
Володька дал еще круг.
– Так что же ты молчал? Я все утро ломаю голову – машина будет простаивать… Давно косишь?
Предательская краска залила лицо Володьки. По правде говоря, его и близко не подпускали к машине – разве так, нахрапом проедешь у Никиты, потому что больно уж задается Колька. Но, с другой стороны, нечего и прибедняться: трава-то одинаково свалена что Кузьмой, что им. И потому, слезая с косилки, он уклончиво ответил:
– Приходилось.
– Ладно, – сказал Кузьма. – Я пройдусь по пожням. Тут весной топит – хламу, наверно, пропасть. – И пошел, пошел, как двухметровку, переставляя ноги.
У Володьки перехватило дыхание. Так что же это? Ему косить? Так надо понимать?
– Заело чего-нибудь? – спросил, оборачиваясь, Кузьма.
Как бы не так! Володька живо вскочил на сиденье. Огромный сияющий мир, расцвеченный утренним солнцем, закачался перед его глазами. Блестит, переливается зернистая роса на траве, высокие ели с поднебесья смотрят на него…
Ну, Колька, берегись! Нос-то теперь поопусти маленько. Да и Нюрочка: «Привет колхозному конюху». Придется новые словечки выучить. А Никита. Параня? Глаза на лоб вылезут, когда увидят его на косилке. И в правленье – руками разведут: «Вот тебе и Володька! Слыхали, что, стервец, делает? На косилке на пару с Кузьмой строчит».
Все эти мысли, набегая одна на другую, разом пронеслись в голове Володьки. Глаза его щурились от непривычной улыбки, от солнца. Рядом по свежескошенной траве семенила Пуха, мокрая, но очень довольная, постоянно поглядывая на него сбоку. Изредка хлопал топор – это Кузьма расчищал от хлама пожню. И когда он нес на плече валежину, поднимая из травы ноги, на каблуках его мокрых сапог слепяще вспыхивали шляпки железных гвоздей.
«Подковался, как конь», – подумал Володька.
Но вот и Кузьмы нет – перебрался на соседний мыс. Володька остался один – один на целом покосе. Полный хозяин! Вот как жизнь обернулась. А потом приедут люди, будут сгребать сено – сено, накошенное им. Надо только почище косить. Чтобы не говорили: «Володченко тут, бес, чертил. Что с него взять?» А вот так не хотите! «Ну и золотые руки у косильщика – дай ему бог здоровья! Грабли сами бегают». И когда на взгорбинах, на поворотах или на кротовых холмиках коса шла юзом, подминая траву, Володька терпеливо поднимал пальчатый брус, очищал его от земли, пятил лошадей назад и снова прокашивал.
Один за другим ложатся травяные ряды. Лошади уже в мыле – густая трава, да и жара. Ему приходится время от времени слезать с косилки, щупать под хомутами. Не хватало еще, чтобы лошади у него сбили плечи… Паршивая эта кобыленка Налетка – все время, тварь, хитрит. Мало ему из-за нее досталось, так нет, и тут номера выкидывает: то мордой в траву зарывается – будто век не жрала, то в сторону норовит, а то опять из хомута назад вылезает – тащи, Мальчик, один. Володька хлестал ее ременкой, приговаривал:
– Вот тебе, вот тебе! Я тебя выучу.
Душно, пот одолевает. Сыромятные вожжи в руках раскисли. Пуха – тоже бестия не последняя – забралась от жары в траву. А все-таки чувствует, что к чему. Раз хозяин работает, то и она по своей собачьей вере трудится: ползет сбоку, путает траву.
Ах, ежели бы выкупаться… Мысль эта появлялась у Володьки каждый раз, как он приближался к речке, но он тотчас же отгонял ее, как надоедливого овода. А ну увидит Кузьма? Хрен его знает, как он посмотрит. Все же Володька догадался снять верхнюю рубаху – стало немного легче…
Когда из-за кустов показался Кузьма, мыс был выкошен наполовину.
Володька еще издали увидел в руке Кузьмы порядочную щуку – пожалуй, не меньше топорища, – болтающуюся на прутике, но подъехал к нему внешне спокойный, никак не выказывая своего удивления. Во-первых, Володька сам немало ловил щук на Грибове, а во-вторых, пусть-ко он удивляется.
И Кузьма удивился.
– Порядочно сдул, – сказал он, оглядывая мыс.
– Ничего, лошаденки тянут, – уклончиво, тоном опытного косильщика сказал Володька.
– Отдыхал? Надо давать передышку. – Кузьма пощупал под хомутами, вытер о траву руку.