Фёдор Абрамов – Деревянные кони. Повести. Рассказы (страница 24)

Володька огрызнулся:

– А если у меня гнедуха убежала?

– У тебя гнедуха-то особенная – за девками бегает, – поддела Параня.

– Я не согласен. Ежели он за кашевара, то чтобы к моему приходу все было в аккурат.

Володька метнул свирепый взгляд в сторону Кольки. Чистенький, волосики влажные, причесаны, уже и переодеться успел: белая рубашка с коротким рукавом, на ногах тапочки. Как же, воображает себя рабочим классом, культурно отдыхающим после трудового дня!

– Что глазищами-то завзводил? – накинулась Параня. – Правду парень говорит. На год тебя старше, а за взрослого робит.

И пошло, и пошло. Манефа, Устинья, кривой Игнат, даже старик Егор, молчун по природе, и тот что-то прошамкал…

Володька едва успевал поворачиваться – так и рвали со всех сторон, как худую собачонку.

Наконец бригадир Никита, медлительный, с обвислыми, как у медведя, плечами и весь заросший черной щетиной, как бы подводя итог, обратился за сочувствием к Кузьме:

– Беда с этим парнем. И работенкой-то, кажись, не неволим, а совсем от рук отбился. Одно слово, безотцовщина…

Володька с вызовом уставился на Кузьму – ему даже пришлось приподнять подбородок, чтобы встретиться с его глазами, – дуракам всегда везет на рост. Пускай только вякнет. Он такое ему врежет – век будет помнить. Нет, ежели ты не хочешь, чтобы на тебе ездили, покажи зубы сразу – это Володька хорошо усвоил за свои пятнадцать лет.

Но Кузьма – вот уж не от мира сего – словно спал, словно не слышал того, что тут творилось.

– Сведи лошадей. Да Налетку на веревку – понял? А то уйдет – бедовая кобыленка.

И все. Володька, приготовившийся было сорвать свою злость на Кузьме, с удивлением и нескрываемым презрением усмехнулся, а затем не спеша, нарочно подчеркивая свою независимость, отвязал от косилки лошадей и повел вниз, на луг.

Когда он вернулся к избе, люди уже сидели за столом – кто, обжигаясь, ел кашу-огневицу, кто подкреплялся похлебкой, а кто по привычке северянина нажимал на чай.

Володька прошел в сенцы, отсыпал из своих пожитков муки в миску и, пройдя к огню, начал приготовлять еду для Пухи.

– Вот как хозяин-то настоящий, – усмехнулась Параня и кивнула Кузьме, – сперва собаку, а потом уж сам.

– Да не в собаку корм, – лениво поморщился Никита. – Ну что Пуха – Пуха и есть. Осенью шкуру содрать – рукавицы не выйдут.

Володька отлично понимал, к чему гнет Никита. Обычное дело – как вечер, так и потеха над Пухой. И ему, конечно, лучше бы промолчать, но разве стерпишь такую обиду?

– Ты своего Лыска обдирай, он весь в лишаях, а я осенью охотиться буду.

– Это с Пухой-то охотиться? Нет, парень, с котом и то больше толку. По крайности, мышь какую добудешь.

Все захохотали. Колька, подлаживаясь к начальству, съязвил:

– Твоя Пуха только сорок гонять.

– А белку не при тебе облаяла?

– Белку? – Колька вытаращил глаза. – Это когда же?

Эх, и влепил бы ему Володька, будь они наедине, – небось сразу бы вспомнил!

– Ешь! – прикрикнул он на Пуху.

Пуха, как нарочно, вся перемокла в росе, когда они водили лошадей на луг, и теперь, мокрая, со свалявшейся на спине и боках шерстью, с пугливо поджатым хвостом, казалась еще меньше. И начала она лакать похлебку тоже не по-собачьи: с краешка миски, неуверенно, то и дело поглядывая своими черными блестящими глазами то на Володьку, то на людей.

– Он пять раз на дню ее кормит, – завела опять Параня, – все думает откормить.

– Балда ты, Володька, – сказал Никита, – маленькая собачка до старости щенок. Вишь ведь, глаз-то у нее хитрый, старый.

– А сколько этой Пухе? – спросил Кузьма.

– Беспачпортная, – услужливо разъяснил Колька. – Умные люди на улицу такое добро выбрасывают, а дураки подбирают.

Пуха, видимо догадываясь, что разговор идет о ней, все чаще отрывалась от еды, вопросительно посматривала на Володьку и наконец тихонько скрылась с людских глаз.

– Да, парень, – сказал Кузьма, вставая из-за стола, – если ты всерьез охотиться думаешь, собаку надо искать не на улице.

– А я говорю, что она белку и сейчас берет!..

Но Володьку уже никто не слушал. На землю незаметно спустилась ночь – короткая, страдная, и надо было отходить ко сну. Женщины начали наспех ополаскивать посуду. Из открытых дверей повалил дым: каждый раз на ночь – для воздуха – в избе курили сеном.

Володька, допивая остывший чай, морщился от дыма и нет-нет да и поглядывал на Кузьму и Никиту, уединившихся в стороне у косилки. О чем они толкуют? И почему Колька вертится как на угольях? В руках газета для маскировки, а сам шею вытянул, глазами ест бригадира. Ага, понятно, Кузьма помощника себе просит.

И Володька со злорадством посмотрел на Кольку. Поезжай-поезжай! Девчонки на Шопотки не приедут. Живи вдвоем, как в берлоге.

Но черт бы побрал этого тугодума! Ни да ни нет. И за что только в бригадирах держат?

– Ежели такая сушь, мне без Николая тоже не управиться…

Володька, не допив, выплеснул из кружки чай.

В этот вечер долго не спали. Никита в который раз начал рассказывать, как он впервые увидел спутник на небе. Потом оказалось, что спутник видели и Параня, и Колька, и даже кривой Игнат. Брешут, конечно. Небось, ежели бы видели, рот на замке не держали. А то будто специально Кузьмы дожидались.

– А вы, Кузьма Васильевич, видели? – Это Колька. На «вы», по-культурному.

Володька, лежа на полу недалеко от дверей, приподнял голову. Кузьму послушать интересно – в городе человек жил, по партийной мобилизации, говорят, в колхоз прислали.

– Нет, не приходилось.

Слава богу, нашелся хоть один человек, который, как и он, Володька, не видел спутника! Но зато, как выяснилось, Кузьма досконально знал, что за звезды вокруг Земли и сколько до них расстояния.

– А правда, что скоро на Луну полетят? – спросила Параня.

– Скоро не скоро, а полетят. А пока собак в космос запускают.

На нарах заворочался Никита:

– Володька, ты бы свою Пуху пожертвовал, а то хороших собак переводят.

– Для науки… – захихикал Колька.

Нет, не вышел номер. Кривой Игнат давно уже раздувал свои старые мехи – тяжко, старательно, словно и во сне продолжал махать косой. Тихо, невнятно что-то бормотал себе под нос вечно молчаливый Егор – людей послушать, так это он разговаривать учится. Кто его знает, может, перед смертью и разговорится. Вскоре сон подкатил и к остальным.

Володька встал тихонько, вышел на волю.

Густой туман заволок все кругом. От росы щиплет босые ноги. На огневище чуть-чуть тлеют головешки.

Заслышав шаги хозяина, из-за угла тотчас же выпорхнула Пуха, теплая, с былинками сена в шерсти. Она лизнула Володькины ноги и робко и заискивающе подняла к нему лисью мордочку с черным пятачком.

Володька долго разглядывал ее. Потом он достал из кармана веревочку, присел на корточки.

Пуха съежилась.

– Стой как следует, – с угрозой прошипел Володька.

Подросла ли сколько-нибудь? Не поймешь. Вроде и подросла, а вроде и нет. Во всяком случае, узелок на веревочке, как и три дня назад, по-прежнему тонул в Пухиной шерсти.

Утром проспали – обычная история, когда к избе приезжает свежий человек. Пока умывались внизу, на речке, кипятили чайники, солнце съело росу. Чай пили второпях – вот-вот, с минуты на минуту, подгонит лошадей Володька. Но напились чаю, прибрали посуду, а Володька не появлялся. Где Володька?

Стали кричать на разные голоса: «Володька, Володька!» – ответа не было.

– Порядочки, – покачал головой Кузьма.

Всем понятно было, почему нервничает Кузьма. Другим только спуститься под гору, перейти речку – и пожня, а ему надо попадать на Шопотки, куда и без машины не каждый заедет.

– Николай, – сообразил наконец Никита, – бежи за лошадями.

Колька вскоре вернулся верхом на гнедухе.