Фунтик Изюмов – О чём молчат рубины (страница 161)

— Знаете, синьор, я подумал над вашим заказом, синьор, и мне пришло в голову, синьор, что этот заказ как-то связан с матерью нашей, Церковью, синьор! — частил ювелир, — Ну, в самом деле: крест большой и малый, чётки… да и остальное. Я подумал, вы хотите сделать богатое пожертвование… ну, мало ли по какой причине! И я позволил себе… взгляните, синьор! Адам и Ева, синьор!

Это были подсвечники. Нет. Это были не подсвечники! Это было Искусство с большой буквы! Вместо двух подсвечников расцвели два дерева удивительной красоты и очарования. А у подножия деревьев, обнажённые, но целомудренно укрытые листьями, стояли две фигуры: у одного подсвечника — юноша, у другого — девушка. Само собой, в руках у девушки был плод, который она доверчиво протягивала юноше. Уже надкушенный плод…

— Подожди, — не понял я, — Получается, Ева у древа Познания, а Адам? У древа Жизни?

— Можно и так сказать, синьор, — согласился ювелир, — Если учесть, что у Адама ничего в руках нет, и он с этого древа ничего не рвал. А можно и вот так, синьор!

Ювелир сдвинул подсвечники. Теперь это стало единым целым. Просто, Адам и Ева теперь выглядывали с двух сторон единого древа Познания добра и зла.

— Великолепно! Задохнуться от восторга можно! — совершенно искренне сказал я.

— Вам нравится, синьор? Но это недёшево, синьор! — ювелир закатил глаза.

— Беру! — твёрдо заявил я, — За любые деньги — беру!

— Это вы ещё кубок для вина не видели, синьор! — счастливо засмеялся ювелир.

Ну, что сказать? Когда я завернул планируемые подарки папе римскому в шёлковый платок — а для чего бы ещё я его покупал? — в седельных сумках Шарика, золота практически не осталось. Но я не жалел! Что, золото? Во всяком случае, для меня? Пыль. А здесь, укрытое платком, быть может — будущее человечества! В смысле, плата за волшебный рубин.

— До свидания, синьор! До новых встреч, синьор! Помните, синьор, если что, я готов выполнить любой заказ для синьора! — счастливо бормотал мне в спину прослезившийся от моей щедрости ювелир.

Ну что ж? Я готов в гости к папе!

Вы бы видели, как скоблили крестоносцы свои подбородки бритвами, перед визитом к папе! Нет, я понимаю, начальство, но чтобы до такой степени?! И, разумеется, одежды были выглажены, оружие начищено, волосы изящно завиты и подстрижены до благовоспитанной длины. Катерина была в монастырском одеянии, а Эльке — одета скромно, но с достоинством. Впрочем… разве Эльке тоже пустят к папе?.. Если да, то бедная девушка до седых волос будет этим гордиться! Внуки и правнуки будут нос перед односельчанами задирать: а вот наша прабабку в своё время рыцари-крестоносцы в карете возили к самому папе римскому! И ещё поди докажи, что брехня, если оно внешне так и было.

В который раз Марциан нервно давал наставления: кто идёт первым, кто вторым и так далее, в каких местах креститься, в каких нет, когда обнажать головы, до какой степени склонить головы перед папой и ещё тысячи подробностей. Кажется, всего не запомнишь, но когда Марциан повторил это в двадцатый раз… А ведь он на этом не остановился!

— И, чтобы никаких шпор! — в который раз повторял он, — Папа не любит, когда шпорами по мрамору…

У городских ворот нас ждали. Молодой монах-францисканец вежливо поклонился нам и сообщил, что он будет нашим проводником, и что папа примет нас в Латеранской базилике. И бодро зашлёпал босыми ногами по улице. Нам пришлось сдерживать лошадей, чтобы идти вровень с ним.

— Это — церковь?! — до глубины души поразился я, когда понял, что нас ведут именно к этому зданию, — Нет, вы хотите сказать, что это — церковь[1]?! Это же языческий храм! Уберите с крыши мраморные изваяния в папских и епископских одеяниях, и это будет языческий храм! С мраморными колоннами, с характерной формой крыши…

Впрочем, наверное, для таких глупцов, как я, перед главным входом, с обоих сторон от него, было начертано на латыни: «Святейшая Латеранская церковь, всех церквей города и мира мать и глава». Ну, чтобы глупых вопросов не возникало, что это такое. Немного помпезная надпись, но… пожалуй, справедливо. Ибо выглядело всё внушительно. Я бы сказал, весьма внушительно! Я мысленно прикинул, и у меня получилось, что если всем римлянам вдруг придёт в голову прийти в этот храм одновременно, то думаю… думаю, всем места хватит!

У специальной коновязи крестоносцы спешились, девушки вышли из кареты. Видели бы вы, каким взглядом провожал нас кучер Трогот! Ему выпало охранять карету и лошадей, в то время, как остальные могут увидеть не кого-нибудь, а самого папу римского! У него слёзы на глаза навернулись, но спорить он, конечно, не посмел.

Монах, который был нашим проводником, подошёл к дверям церкви и постучал особым образом: тук-тук… тук… тук-тук. И двери отворились. Монах-проводник поклонился и пошёл восвояси. А дверь открылась шире и нас окинул внимательным взглядом другой человек в монашеском одеянии. Крестоносцы одновременно, как и учил Марциан, поклонились. Но не очень глубоко. Тот поклонился в ответ:

— Меня зовут Макарио Томмазо и я смиренный писец канцелярии Его Святейшества. Прошу следовать за мной, господа!

О-о-о!!! Внутри Латеранская церковь тоже выглядела потрясающе и величественно! Можно сказать, подавляла все земные чувства. Громадные стены, убегающие в самые небеса, украшенные бесчисленными картинами, где-то там, в небесной дали, величественный и, кажется, безразмерный потолок, поддерживаемый огромными, зелёными колоннами, и опять же, картины, картины, картины… А пол?! Вперемешку, белый мрамор и красный гранит — я понял, почему папа не любит шпоры! По таким полам шпорами — это святотатство!

Мы шли, и шаги гулко отзывались эхом со всех сторон, такая великолепная акустика оказалась в этом храме. А мы всё шли и шли, а церковь всё не кончалась и не кончалась… Мне отчего-то пришла на ум аналогия с группой муравьёв, бодро шагающих друг за другом в большом глиняном кувшине. Ну, ладно муравьи, они своим куцым умишком не понимают куда попали, оттого и не волнуются. А я волновался. Жутко волновался. Вот он шанс! Не упустить бы, только бы не упустить!

Мы подошли к беломраморной лестнице и наш проводник благочестиво перекрестился, глядя на неё. И крестоносцы синхронно повторили этот жест. Э-э-э… я что-то не понимаю? Они крестятся не перед распятием, не перед изображением Христа или святого, а перед лестницей?[2]

— Прошу тех, кто не входит в состав посольства остаться здесь, — мягко попросил Макарио, — Остальных прошу за мной дальше…

Но на лестницу мы не пошли, а свернули перед ней в сторону. И, запутанными переходами, какими-то длинными коридорами, вышли к заветной двери. Всё просто: перед дверью стояли два охранника в жёлто-чёрной форме, с алебардами.

Нет, похожие охранники нам встречались и раньше, в коридорах, и один из них, правда, не с алебардой, а с мечом, как-то незаметно присоединился к нашей процессии, но те охранники разгуливали по коридорам, держась попарно, а здесь стояли, охраняя конкретную дверь. Чего ж неясного? Макарио Томмазо шагнул к дверям. Охранники сдвинули алебарды.

— Пропустить! — разрешил тот, с мечом.

Алебарды раздвинулись. Макарио почтительно постучал.

— Войдите! — послышалось из-за двери повелительное.

Макарио чуть толкнул дверь и сделал пригласительный жест.

Папа работал. И с первого взгляда было видно, что это папа. Во всяком случае, на его голове была папская тиара — трёхъярусное сооружение, украшенное самоцветами, и каждый ярус с особыми зубчиками. В общем, всё это подозрительно напоминало три короны, надетые одна поверх другой…[3] Папа сидел на троне, стоявшем на возвышении, перед ним установили ажурный столик, вроде пюпитра для нот, а на столике лежала стопка бумаг, стояла чернильница с пером, горела свеча и лежал продолговатый кусок сургуча. А рядом стоял ещё один монах-писец, держа в руках огромный ворох бумаг. По всей видимости, предназначенных для изучения папой.

К чести папы — он не стал нас томить. Показывать свою значимость и занятость работой. Он утомлённо потёр переносицу и негромко сказал:

— Оставьте нас пока, брат Францеско, я посмотрю ваши бумаги позже. Нет, эти бумаги пусть пока останутся здесь. Я… ещё подумаю над ними!

Францеско низко поклонился и исчез за одной из многочисленных портьер. Вместе с ворохом бумаг. Оставшиеся на столике бумаги, папа аккуратно свернул в трубочку и перевязал шнурком. Предусмотрительно! И раньше было трудно заглянуть в эти бумаги, поскольку они находились выше уровня глаз, но теперь, даже если папа случайно, неловким движением, сбросит бумаги со столика, всё равно, никто не узнает, над чем трудился папа римский…

— Подойдите, господа! Я слушаю вас.

Крестоносцы дружно, заученным движением, поклонились. Потом брат Марциан сделал шаг вперёд и поклонился ещё раз, отдельно. И принялся говорить. Он говорил про Великую войну, про несчастье во время Грюнвальдской битвы, когда Господь отвратил от крестоносцев лице свое, про защиту Мариенбурга, когда милость Господня снова явилась во всей силе… я не слишком вслушивался. Я жадно рассматривал папу.

Некоторые говорят, что внешность обманчива, и что нельзя судить о человеке по его внешности. Это и так и не так. К примеру, вы не сильно ошибётесь, если предположите, что человек, покрытый шрамами, участвовал во многих битвах. Может, и не так. Может, его побило о камни, когда он вздумал купаться в неподходящую погоду? Но чаще вы окажетесь правы, чем ошибётесь. Так и с другими признаками. Каждый из них может быть истолкован по разному, но собранные вместе, они могут поведать о человеке, о его характере, привычках, образе жизни. Прибавьте к этому манеру говорить, жесты, позу… Вам многое откроется, если вы умеете читать эти знаки!