Фриц Лейбер – Корабль отплывает в полночь (страница 17)

Или же – кто знает? – это могла быть какая-то необычная разновидность статического электричества, нечто сродни огням святого Эльма.

Джон пытался настроиться на программу, которую я уже почти поймал, но ничего не вышло. В этом диапазоне слышались только завывание и треск. Он заявил мне в своей обычной сардонической манере, что с моего прибытия начало происходить множество необъяснимых явлений!

В конце концов Джон бросил это занятие и отправился на боковую. Пожалуй, я тоже последую его примеру, хотя сначала еще разок попробую настроить приемник – моя всегдашняя ненависть к этой механической твари начинает понемногу притупляться, ведь теперь это единственное звено, связывающее меня с внешним миром.

На следующее утро – 10-го. Началось похолодание, которое обещали по радио. Лично я не заметил большой разницы, разве что протапливать домик пришлось подольше, а все, что способно задубеть, задубело. Позднее собираюсь помочь Джону наколоть дров – я сам на этом настоял. Он с легким раздражением осведомился, удалось ли мне превзойти его в обращении с приемником и поймать окончание той научной передачи, – говорит, последним, что он слышал, проваливаясь в сон, было завывание помех. Я ответил, что нет, – сон кузнечным молотом оглушил меня в тот самый момент, когда я крутил ручку настройки. Как добрался до кровати, помню довольно смутно, хотя вроде действительно припоминаю сонное рычание Джона: «Да выключи ты приемник, ради бога!»

Кстати, столкнулись еще с одним странным феноменом – или тем, что могло сойти за подобный феномен с некоторой натяжкой. Посреди завтрака я заметил, что Джон пристально смотрит мне через плечо. Я обернулся, и через мгновение увидел что-то необычное в морозном узоре окна. Более подробный осмотр поверг нас в полнейшее замешательство.

На стекле образовался причудливый волнистый рисунок. Его образовывали несколько параллельных рядов выпуклых треугольных бугорков с тонкими как волосок прожилками, расходящимися из центра к краям. Он был явно толще всего остального узора. Я никогда не видел, чтобы на стекле получалось нечто подобное. Ближайшая аналогия, которая в тот момент пришла мне в голову – не слишком точная, – со щупальцами осьминога или каракатицы. Почему-то припомнилось описание демона, промелькнувшего над краем утеса в «Короле Лире»: «Он был рогат и с тысячью носов». У меня возникло впечатление, будто узор образован неким предметом намного холоднее самого стекла, ненадолго к нему прижавшимся, хотя, конечно, это совершенно невероятно.

Я с удивлением услышал от Джона, что, по его мнению, узор есть и на самом стекле, но, соскоблив часть наледи, он и впрямь обнаружил такие же бледно-голубоватые или лиловатые очертания.

Обсудив все возможные объяснения, мы остановились на том, что похолодание – одно из самых внезапных за последние годы, по словам Джона, – выявило скрытые дефекты стекла, внеся какие-то изменения в молекулярное строение, отчего его теплоемкость стала неоднородной и послужила причиной соответствующей неоднородности толщины узора. Те же изменения вызвали и появление слабого лиловатого оттенка – если, конечно, его там и раньше не было.

Сегодня я в великолепном настроении и чувствую просто-таки потрясающую уверенность в собственных силах. Все эти «необъяснимые феномены», свидетелем которых я стал, всерьез меня не затронули, но доказали, что способность удивляться, упоительное ощущение грядущих чудес начинают понемногу возвращаться в мою жизнь – то, что, казалось, у меня навеки отобрал город с его слепой сосредоточенностью на «практических» материях и шумной прихотливой узколобостью.

И что лучше всего, у меня есть моя книга. Очередная сцена уже полностью сформировалась в голове.

Перед ужином. Сел на мель. Понятия не имею, как доставить чудищ на Землю. Новый отрывок прошел как по маслу – в нем рассказывается, как чудища веками жадно наблюдали за Землей и несколькими другими обитаемыми планетами поблизости (поблизости – это в световых годах, разумеется). У них есть телескопы, которым не нужны линзы, – они усиливают свет звезд точно так же, как радиоприемник усиливает радиоволны или телефон – человеческий голос. Эти телескопы чрезвычайно чувствительны – нет никаких ограничений избирательности и степени усиления; позволяют увидеть людей и дома – они настроены на такую длину волны, которая не преломляется нашей атмосферой; они ловят как радио, так и световые волны и позволяют слышать наши голоса; в них используются виды излучения, которые еще не открыты нашими учеными и которые долетают до самых отдаленных точек во много раз быстрее тех же радиоволн, практически мгновенно.

Но все это доскональное знание нашей повседневной жизни, все это межпланетное подглядывание в замочную скважину не приносит чудищам ровно никакой материальной выгоды, разве что еще больше разжигает их аппетиты, доводя до бессильного бешенства. Оно не приносит им ни йоты тепла; наоборот – лишь постоянно истощает скудные запасы радиации. И все же они продолжают тщательно шпионить за нами… приглядываясь, поджидая подходящего момента.

Это-то и оказалось камнем преткновения. Что же это за подходящий момент, которого они поджидают? Каким именно образом, к чертям собачьим, они собираются осуществить свой перелет? Полагаю, будь я опытным фантастом, решил бы эту проблему в мгновение ока при помощи космических кораблей, или четвертого измерения, или еще там не знаю чего. Но ни один из этих вариантов не подходит. К примеру, никакому нормальному ракетному двигателю не хватит жалкого количества энергии, которое у них осталось. Мне нужно что-то более правдоподобное.

Ну ладно, нечего так переживать – рано или поздно меня посетит озарение. Самое главное, что работа идет и есть результат. Джон взял проглядеть несколько последних страничек; уселся, чтобы прочитать их повнимательней; закончив, нацелился на меня пристальным взглядом, заметил: «Не знаю, зачем я-то занимался фантастикой последние пятнадцать лет» – и нагнулся за охапкой поленьев. Почти комплимент.

Неужели наконец я нашел свое истинное призвание? Боюсь даже задавать себе этот вопрос после стольких разочарований и блужданий в темных закоулках в течение бесцельных городских лет. И все-таки даже в самые чернейшие периоды часто казалось, что меня ждет некое важное или по меньшей мере ответственное предназначение, что меня лишь испытывают тоской и отчаянием, держа за кулисами, пока не настанет нужный момент.

Самообман?

11 января. Все это становится весьма интересным. Опять странные узоры на ледяной корке и самом стекле с утра – новый набор. Но при двадцати ниже нуля нечего удивляться, что неорганические материалы начинают откалывать коленца. Что получилось в результате первого падения температуры, вполне может повториться при следующем. Хотя на Джона это оказало довольно сильное впечатление и он ударился в теоретизирование относительно темных мест в области физики. Жаль, что не могу припомнить подробностей вчерашней научной передачи, – по-моему, в ней как раз шла речь о низкотемпературных феноменах, что помогло бы объяснить подобное явление. Но меня, как водится, уже морил сон, и, должно быть, бо́льшую ее часть я попросту продремал – стыд и срам, поскольку начало было весьма интригующим: что-то там насчет беспроводной передачи энергии, и создания физических эффектов на значительных расстояниях, и возможностей «научной телепортации» какого-то рода. Джон ехидно отзывается о моем «личном университете» – он опять рано ушел спать и программу пропустил. Но по его словам, однажды он проснулся и смутно уловил, как я слушаю «только какие-то совершенно кошмарные помехи», и сонно посоветовал либо получше настроить приемник, либо выключить его совсем. Странно, мне казалось, что слышно отлично, по крайней мере в самом начале, и я вообще не помню, чтобы он ко мне обращался. Наверное, ему действительно приснился кошмар. Но мне лучше постараться больше его не беспокоить. Смешно представить столь убежденного радионенавистника вроде меня в роли этакого агрессивного фаната, не терпящего тишины.

Хотя интересно, не начинает ли мое присутствие раздражать Джона. Все утро он казался каким-то дерганым, а потом вдруг решил обеспокоиться моим ежевечерним дремотным состоянием. Я сказал, что это вполне закономерный результат перемены климата и непривычной для меня творческой активности. К физическим нагрузкам я тоже не привык, и коротких уроков хождения на лыжах вкупе с колкой дров, чего человек покрепче даже не заметил бы, вполне достаточно, чтобы действительно истощить мои мускулы. Так что неудивительно, что под конец дня усталость буквально валит меня с ног.

Но Джон сказал, что тоже чувствует к вечеру непривычную вялость и сонливость, и высказал неприятное предположение относительно отравления угарным газом – гипотеза, к которой в столь плотно закупоренном домишке никак не отнесешься легкомысленно. Он немедленно подверг осмотру плиту и камин, а также тщательно проверил оба дымохода на предмет трещин или засорения внутри и снаружи домика, несмотря на поистине дьявольский холод. Я вышел вместе с ним, на случай если потребуется помощь, и сразу получил изрядную дозу – брр! Окружавшая нас нетронутая снежная целина выглядела ярко и маняще, но для пешехода – если он только не закаленный полярник – губительно!