Фридрих Шиллер – Духовидец. Из воспоминаний графа фон О*** (страница 31)

Барон Фрайхарт пристально смотрел на него, словно не мог освоить странности этой идеи. Наконец, пробормотал:

— Монсеньер, это мысль вашего… вашего…

Он вздрогнул. Принц досказал за него:

— Моего друга, так? Советчика? Армянина? Нет, это моя мысль. Но он, вероятно, согласился бы. Однако идемте, барон, у нас обед в честь папского нунция.

Опасения барона Фрайхарта имели реальные основания. У старого герцога было немного заграничных друзей, но народ ему доверял. Он, правда, не провел никаких реформ, не уменьшил налогов, не сделал вообще ничего для блага населения. Однако человек он был простой, непритязательный, бережливый до скупости, боялся какой-либо растраты, а потому за долгие годы пригрел целую свору чиновников, мыслящих единокупно с ним. Герцог охотно посещал суды, популярные церкви, часто путешествовал по стране и даже кое-где велел исправить дороги и мосты. Народ чувствовал: это один из своих. Его позиция касательно внука вполне устраивала этих людей: каждый из них повел бы себя точно так же.

Принца Александра они не знали. Его широкий образ жизни доверия не внушал, — денежки-то текут из нашего кармана, считали они. Перемена религии казалась поступком чудовищным, перспектива католического герцогского дома ужасала почти всех. Только немногие дворяне, которые по тем или иным причинам не пришлись ко двору старого герцога, предложили свои услуги, но принц отлично понимал — такие сторонники чести ему не делают. Он их, однако, приласкал, дал понять, что высоко ценит их преданность.

Но даже на подобных людей его влияние было весьма незначительным. Он знал с самого начала, — его притязания не вызовут энтузиазма в верховном суде. Против герцога, своего господина, судьи ни в коем разе не пойдут. Поэтому принц старался, насколько возможно, затянуть процесс, и его адвокаты по разным, чисто формальным основаниям, откладывали слушание дела. Только чрезвычайное событие, как, например, смерть старого герцога, могло резко изменить ход и результат процесса.

Посему надо было выжидать. Между тем принц пытался привлечь на свою сторону возможно больше офицеров, чтобы в экстренном случае заручиться поддержкой хотя бы нескольких армейских частей. Эта работа — принц поручил ее перешедшим к нему дворянам — продвигалась медленно, хотя на деньги не скупились. Сумели переманить горсточку капитанов, лейтенантов, двух-трех штабных, но все это был народ сомнительный — большинство дорожило честью и на подкуп не поддавалось.

Совещания у принца шли почти ежедневно, после отъезда нунция в них участвовали послы из Вены, Мюнхена и Мадрида. Принц вполне охотно выслушивал разного рода инициативы и планы, проявляя нерешительность в одном только пункте. Его позиция существенно усилится, говорили ему, если он предложит руку принцессе из богатой и могущественной семьи. Таковая на примете была — из лотарингского дома: заключив этот союз, принц породнится не только с Габсбургами, но и с французской королевской фамилией. Ситуация обязывала: не следовало заявлять «нет», а потому принц, как обычно, отделывался недомолвками и обещаниями подумать хорошенько.

Месяцы проходили, и начальная уверенность Александра сменилась все нарастающим беспокойством. Он жадно рассматривал почту, надеясь встретить некий знакомый почерк, не скрывая от своих конфидентов — графа Остена и барона Фрайхарта, — что с нетерпением ждет письма от армянина, о котором уже давно не слышал вообще ничего.

— Вы столь безоглядно доверяете ему? — спросил Остен.

— Дело не только в этом, граф, хотя мне весьма необходимы советы этого исключительного человека. Здесь еще и другое: в его присутствии мои способности необычайно обостряются. Я вижу яснее, точнее ориентируюсь, энергия растет, и это продолжается довольно долго. Венский посол, заметьте, ловок, обходителен, хитер; среди других тоже найдутся умные головы. Но все они действуют в определенных интересах — отчасти в своих собственных, отчасти в интересах своих правительств…

— И вы полагаете, сиятельный принц, — прервал Фрайхарт, — что ваш армянин подобных интересов не имеет? Что он всецело вам предан?

— Честно скажу, не знаю, — без колебаний ответил принц. — Но он в любом случае не враг мне. Радость конфликтов, жажда необычайного, по-моему, направляют его шаги, его творческую волю.

Несколько дней спустя принц Александр получил из Мюнхена весточку от маркиза Чивителлы. Он сообщал о своем скором прибытии и, между прочим, писал, что один из его людей видел в городе армянина. Принц разволновался, собрался ехать в Мюнхен, однако поразмыслив, решил остаться: его присутствие в резиденции было совершенно необходимо. Он попросил графа Остена немедленно отправиться, захватив молодого Цедвица. Им надлежало встретиться в Мюнхене с Чивителлой, попытаться с его помощью разыскать армянина и, в случае удачи, уговорить последнего вернуться вместе с ними.

— Но как его зовут? — спросил граф Остен.

Принц пожал плечами.

— У него много имен, много масок и много призваний. Как его зовут сейчас, что он делает и каков его наряд, — понятия не имею.

Граф Остен и юнкер фон Цедвиц отбыли в Мюнхен в сопровождении Хагемайстера. Они нашли маркиза в «Розе» и сами там поселились.

Маркиз взял с собой из Венеции трех своих лучших людей, которые удвоили усилия, поскольку граф обещал им высокое вознаграждение. Увы, напрасно. Однако егерь Хагемайстер сделал иное открытие. Однажды вечером он явился в гостиницу очень довольный и рассказал юнкеру фон Цедвицу, что заметил в городе их товарища по путешествию.

— Кого? Аббата или драгуна? — спросил Цедвиц.

Егерь затруднился ответом, он видел только фигуру в закрытом окне. Дом в переулке запомнил точно. Решили нанести визит путевому товарищу — предлог нетрудно сыскать. Граф Остен был убежден: он и никто другой интересовался его рукописью. Очевидно, их спутник имел отношение к армянину и вполне мог располагать сведениями о нем.

Остен и Цедвиц, в сопровождении Хагемайстера, рано вышли из дома, чтобы застать аббата наверняка. Стоял сырой, холодный, осенний день, ветер тешился на перекрестках. Вскоре Хагемайстер привел их в довольно заброшенный переулок и указал дом. Напрасно они тщательно всматривались в окно — никто не появлялся. Ни одной живой души в переулке. Вдруг послышался стук колес — карета остановилась подалее, на углу. Вышли две дамы — их лица закрывала густая вуаль, — пошептались немного, после чего дама помоложе помогла своей спутнице сесть в карету и, не оглядываясь, поспешила к дому, интересующему двух наблюдателей. Ударила молотком, через минуту-другую дверь слегка приоткрылась. Послышался сдержанный разговор, ни граф, ни юнкер не сумели ничего разобрать, однако суть угадывалась просто: молодая, элегантная женщина просила ее впустить, но кто-то препятствовал. Вдруг она резко нажала на дверь, щель расширилась и дама проскользнула.

Оба наблюдателя ждали в нерешительности. Вскоре из двери показался сутулый старичок — он, очевидно, и пытался преградить даме вход. Осудительно покачал головой, принялся жестикулировать и разговаривать сам с собой. Граф Остен подошел, вежливо к нему обратился, но тот, отвернулся и затрусил прочь, пока Цедвиц не схватил его за фалду сюртука.

— Что вам такое надо? — проскрипел старичок.

Граф Остен вынул золотой, протянул ему и попросил ответить на несколько вопросов. Старичок внимательно рассмотрел монету с двух сторон, бормоча: «Тяжелое золото, хорошее», потом плюнул на нее и швырнул на мостовую, словно пустяковый кругляшок.

— Так что вам угодно знать? — спросил он.

— Мы ищем одного знакомого. Не живет ли в этом доме французский аббат?

— Нет, — буркнул человечек.

— Быть может, саксонский драгунский офицер? — дополнил Цедвиц.

— Нет.

— Кто же здесь живет? — продолжил Остен.

— Я и мой хозяин.

— Позвольте, — не отступал граф, — как зовут вашего хозяина?

Человечек закряхтел, захихикал:

— Как зовут хозяина? Зовут его доктор Тойфельсдрок.

С этим он отвернулся, хорошенько поддал ногой двойную крону, которая покатилась в канаву, и вприпрыжку удалился.

Вильгельма Хагемайстера потрясло подобное поведение. Он достал монету, тщательно очистил и протянул графу.

— Можешь ее удержать, — усмехнулся граф, — если владелец столь звучной фамилии имеет какое-либо отношение к нашему аббату.

Цедвиц поднялся по ступенькам и обнаружил едва прикрытую дверь. Граф оставил егеря у дома и сам пошел за юнкером в узкий коридор, который заворачивал в просторное, довольно неуютное помещение, похожее на переплетную мастерскую. В самом деле: вокруг — различные приспособления, инструменты, книги, переплетенные либо подлежащие переплету.

— Старичок-то правду сказал, — заметил Цедвиц, — его хозяин ученый и к тому же проводит досуг за переплетным делом.

Граф Остен взял наудачу книгу, прочел заглавие: «Franciskus Antonius Mesmer. De Planetarum influxu»[7], осторожно провел пальцами по кожаной поверхности.

— И к тому же неплохо разбирается в своем ремесле.

Они поднялись по старой лестнице — этот дом, столь маленький и невзрачный снаружи, изрядно расширялся в глубину, — прошли несколько больших и пустых комнат, лишь кое-где заставленных стульями и шкафами, очутились на галерее, опоясывающей крохотный дворик, и снова наткнулись на лестницу. Полуоткрытая дверь вела в библиотеку, тщательно и с большим вкусом устроенную, к их немалому удивлению. Пройдя ее, они вошли в столь же просторную комнату, где также попадались книжные полки, хотя помещение, видимо, использовалось как столовая — на маленьком столике стояло несколько стаканов и тарелок с остатками еды. На стенах висели хорошие старинные полотна, в широком порфировом камине пылали увесистые поленья. Продолжая свой путь, они пересекли несколько маленьких комнат, характера более или менее библиотечного, отмеченных безусловным вкусом и богатством владельца. Тем не менее беспорядок и небрежение бросались в глаза. Далее, через проход, несколькими ступеньками выше располагались помещения, более напоминающие студии, чем жилые апартаменты: на столах и стульях раскиданы чучела самых разнообразных животных, к стенам прикреплены скелеты человеческие и звериные, виднелись географические карты, внушительные глобусы, астрономические инструменты, химические реторты и колбы, и все это вновь перемежалось книжными этажерками. Ничего специфического, повсюду чувствовался интерес к любым искусствам и наукам.