Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 82)

Я был единственный, кто в тот вечер не разделял искренне всеобщего веселья. Уста мои улыбались, но в сердце схоронилась смертная тоска.

В глазах у меня стояли слезы, и я ничего не мог различать. Когда Каролина взглядывала на графа приветливо, я чувствовал, будто острый нож вонзается мне в сердце, и при каждом ее ласковом жесте у меня стеснялось дыхание. Я смеялся, притворяясь, будто бы слезы мои выступают от смеха, стараясь дышать свободно, как при естественной веселости.

Но граф заметил странную перемену во мне. Он мало участвовал во всеобщем опьянении весельем и потому не утратил наблюдательности. Один раз, стараясь снискать мое расположение, он протянул мне руку через стол. Я взял ее, но не смог бы пожать, даже если бы мне это стоило жизни. Моя веселость была слишком принужденной, слишком бравурной; я удивлялся, что не все это заметили.

— Милый маркиз, — спросил он, когда мы вновь остались одни, — что с вами?

Я сидел на софе, забившись в угол, против обыкновения молча и, чтобы скрыть слезы, глядел мимо графа в окно, где только что показалась бледная луна. Тягостные сцены прошлого вновь представали перед моим мысленным взором, и я с грустью подумал о том, насколько скорби перевешивали в моей жизни радость. Иногда воспоминания заставляют нас вновь остро почувствовать все, что мы пережили и от чего теперь страдаем, все наши страхи и желания предстают перед нами с новой силой, вместе с нашими надеждами и ожиданиями. Так розы тонут в слишком бурном потоке и камушки вымываются со дна.

В тот миг я видел, что не одни только радости вплетены в поток моей жизни, и как же мне было не страшиться будущего после такого начала? Не отдавая себе отчета в истинной причине моего печального настроения, я чувствовал, что оно отравляет все мои ожидания и душит надежды. Душа моя как никогда предавалась отчаянию, охваченная сильной, необоримой страстью, еще не осознавая ее первых мучительных судорог.

Я едва ли слышал, что спрашивает граф, однако заметил, как укоризненно он покачивает головой.

— Вы не перестали плакать, любезный Карлос? — спросил он меня вновь. — Я серьезно опасаюсь за ваше здоровье!

— Да, — ответил я машинально. — Полагаю, вы правы; здесь, слева, у меня что-то болит.

Граф улыбнулся моему признанию, развеселился и сказал:

— Тем хуже, Карлос, потому что болезни на этой стороне неизлечимы.

Он ожидал, что я приму участие в его веселой шутке и таким образом открою наполовину свою тайну. Но я ничего не отвечал, и тогда он взял другой тон:

— Скажите ради Бога, маркиз, что с вами происходит? Вы так переменились за этот вечер! Думаете, я не заметил ваших слез, которые вы под видом смеха пытались скрыть; вы ни разу не пожали мне руку, которую я вам так часто и с искренним дружелюбием протягивал!

— Ах, прекратите, пожалуйста, любезный граф, я вправду занемог.

— В самом деле? Наверное, болезнь овладела вами с тех пор, как я в первый раз за все время почувствовал себя здоровым?

— Милый граф, прошу вас не быть пристрастным. Видит Бог, сегодня мне такое не перенести.

— Не быть пристрастным! — воскликнул он с изумлением. — Я слышу от вас этот упрек в первый раз. Я так долго был несчастлив, но оставался беспристрастным, — следовательно, причина кроется в моем счастии! И все же, — добавил он, смягчившись, — неужели вы считаете меня столь ненаблюдательным, полагая, что я мог не заметить, на кого вы чаще всего смотрели?

— И на кого же?

— То на мою соседку, то на меня! Слезы в ваших глазах не могли угасить жара вашей ревности.

— Жара ревности, говорите вы? Ради Бога, я не понимаю, что вы имеете в виду.

— О, как полностью, как неузнаваемо переменился Карлос! Это ли мой Карлос, которого я боготворил, в котором находил идеал, соответствующий всем моим мыслям; мой ангел-хранитель, наперсник всех моих глубочайших тайн и сокровеннейших мыслей; образец для подражания, в котором видел я собственное улучшенное отражение? С его помощью оставил я ложе опасной и тяжелой болезни, и вот он не желает даже порадоваться плодам собственного труда!

— Я не заслужил твоих упреков, Людвиг. Клянусь Богом, никогда не любил я тебя крепче, как в сей несчастный миг. Но ты прав. Я болен, очень болен — и не узнаю себя больше.

Тут я едва не задохнулся от подступивших к горлу слез. Я не плакал, мои сухие глаза горели, и пульс с каждым ударом становился все горячей. Жар охватил все мои члены, и на меня напала частая необоримая дрожь. Никогда еще я не подмечал у себя подобных симптомов, никогда еще теснящие грудь ощущения не приводили к конвульсиям всего тела. Граф с изумлением наблюдал за моим состоянием, которое я без успеха силился преодолеть. Я пытался с ним заговорить, но лишь стучал зубами в лихорадке, произнося отдельные сбивчивые слова; я желал бы броситься ему на грудь, но почти в бессознании склонил голову на софу.

— Что за необъяснимое явление! — воскликнул граф. — Неужто вы действительно заболели? Милый маркиз, не хотите ли вы, чтобы я пригласил врача?

Я, сам ужасаясь своей лихорадке, попросил его смешать в стакане немного воды с вином, так как во рту у меня пересохло и я мог только с усилием шевелить одеревеневшим языком. Он дал мне его тут же, и напиток освежил меня.

Он подсел ко мне ласково, чтобы носовым платком отирать мне холодный пот, крупными каплями катившийся со лба.

— Придите в себя, пожалуйста, милый граф, — повторял он. — Вот увидите, все еще будет хорошо. Ты знаешь, — добавил он, — сколь мало значит для меня моя жизнь. Если в ней нет никакой пользы для тебя, не следует ли мне уступить тебе мое счастье?

— Ах, Людвиг! — воскликнул я устало. — Лучше тысячекратные упреки или даже смерть, чем сей божественный дар. Я не заслужил его.

В отчаянии я попытался высвободиться из его объятий. Но он крепко держал меня.

— Если не заслуживаешь ты эту любовь, этот нежнейший дар, что тогда тебя достойно?

— Скажи, могу ли я поверить, что ты не испытываешь ненависти к сопернику?

— К сопернику? Наконец несчастная тайна объявлена. Да, Карлос, я признаюсь: Каролина способна составить счастье всей моей жизни и восполнить все мои прежние утраты. Моя страсть к ней зародилась столь же рано, как и твоя. Она укоренена в моей душе столь же сильно и пламенно, как и в твоей больной груди. Мы оба имеем на нее равное право. Однако должен сказать тебе: я склонен думать, что моя надежда имеет более оснований, чем твоя.

Я поневоле содрогнулся.

— Но, — продолжал он после глубокого вздоха, — не огорчайся, мой друг: с сегодняшнего вечера я тебе более не соперник. Мне не нужно счастья, которое было бы оплачено ценой твоей жизни и твоего покоя. Вот тебе в том моя рука — Каролина твоя! Я отказываюсь от всех притязаний на ее сердце; твое дело только завоевать его для себя.

Он пожал мне руку и обнял меня. Как бы мне хотелось отблагодарить этого ангела, но он, казалось, уже был вознагражден сознанием своего отречения и моими восторженными слезами. Истинно благородный поступок предпочитает таиться в тени, обретая там тихое счастье. Звучание голоса бывает сильней и выразительней слов; и из всех языков язык искренней благодарности наиболее краток.

Вскоре он оставил меня, попрощавшись с привычной мягкостью. Глаза его были печальны и лоб нахмурен, но он постарался скрыть свое огорчение по поводу принесенной им жертвы, чтобы пощадить мои чувства. Однако для меня за ужасным вечером наступила еще более ужасная ночь. Жар мой после объяснения с графом только усилился, и утро я провел, погруженный в горячечные фантазии.

Вот какую пользу, оказывается, извлекаешь ты из своей судьбы, из своих странствий, наблюдений и размышлений, Карлос, укорял я самого себя. О злосчастную страсть разбились все твои пламенные клятвы и разбивается теперь твоя хваленая дружба. Я испытывал стыд, вспоминая, с каким спокойным презрением оставил он меня. Имел ли он для того основания? Не более ли он велик, чем я?

И если бы не я, Каролина сделала бы его на всю жизнь счастливым; утраченная им некогда веселость вновь вернулась бы к нему в ее объятиях. Никогда еще не доводилось ему наслаждаться счастьем любви, и я похитил у него эту возможность, едва лишь свет новой жизни забрезжил для него. Я — распутник, я — баловень любви! И все это — почти над гробом моей обожаемой жены. Карлос, ты не достоин существования, если не вернешь сей подарок обратно!

Ценою каких невероятных усилий пришел я к этому совершенно естественному заключению — как если бы оно стоило мне жертвы! Я задумался об этом всерьез. Никогда не замечал я в себе подобных наклонностей. Первая любовь заставляет кровь кипеть, оживляет юное, полное сил тело; пробудившийся огонь помогает едва развившимся чувствованиям преодолевать человеческую ограниченность. И все же никогда не терял я настолько самообладания и никогда не чувствовал себя столь одурманенным, даже когда застал Эльмиру с ее лютней и жаждал всей своей уязвленной гордостью взаимной любви; даже в тот миг, когда мои нетерпеливые руки впервые обняли ее, мою счастливую и дарящую счастье супругу, когда она отдала мне все и разум ее впервые обручился с чувствами. Даже с Розалией, которая учила меня в опьянении страсти исчерпывать себя без остатка, я не сделался безумен через эту жажду; годы охладили мою кровь, и большую часть своего вожделения растворил я в скромной нежности Эльмиры, в тихих хлопотах спокойного, беззаботного, неизменного домашнего уюта. Что же случилось со мной теперь, совершенно лишив самообладания и сделав нечувствительным по отношению к столь справедливому ко мне дружескому сердцу, что еще могло кипеть у меня в жилах при осознании безумных надежд и стремлений?