Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 31)
Я и слова не успел сказать, как он обнял меня и неслышно сошел вниз по ступеням. Вскоре я последовал за ним, простояв некоторое время у таинственной надписи и при свете месяца пытаясь постичь взаимосвязь знаков.
Через несколько дней получили мы приказ готовиться в путь; галеоны были оснащены, и вскоре мы покинули гавань. На протяжении длительного пути я только и делал, что старался прийти к какому-нибудь выводу на основании пережитого. Это занятие настолько увлекло меня, что я не без сожаления его оставил, когда вдали показался берег Америки и мы должны были наконец выбраться на сушу. Мятеж был быстро подавлен, и я взял отпуск в один год, чтобы навестить свою семью. Четыре дня я провел в Кадисе; остановившись в той же гостинице, я отдыхал и никуда не показывался, как вдруг получил на свое имя небольшое письмо без подписи, следующего содержания:
Тут вдруг дети Якоба хором закричали:
— Отец! Отец идет!
И Якоб прервал свой рассказ. Он добавил только:
— Это тот самый человек, дон Карлос!
Я изумленно взглянул на него, не зная, что сказать.
— Как? Вы знаете меня? — едва успел я вымолвить, как тут же вошел долгожданный гость.
Он был высок и статен, несмотря на преклонные лета. Но на лице его только огромные сверкающие глаза сохранили свою красоту, вынеся ее неизменной из потока страстей. Одно желание в нем спешило смениться другим, и каждое при своем приближении застывало от общего холода его души. Все это в целом накладывало ужасающий отпечаток на игру лицевых мускулов, изображавшую лишь обрывки страстей, причем если им овладевало одно чувство, то тут же пробуждались и все прочие. Одни воспоминания вытеснялись другими, и лицо его постоянно выражало сменявшие друг друга мысли и настроения. Я имел возможность достаточно долго это наблюдать, поскольку старик, окинув меня внимательным взором, некоторое время стоял перед огнем, стараясь согреть руки. Не произнося ни единого слова, он сумрачно смотрел на пламя, затем так же молча взглянул на детей, которые играли подле, потом на женщину, на Якоба и на меня.
Казалось, он что-то искал в хижине либо не хотел сразу же знакомиться с чужаком. Наконец подсел он к нам на скамью.
— Вы прибыли из Сарагосы[139], сеньор, — обратился он ко мне. Якоб ответил за меня утвердительно. — Ночь была необыкновенно бурная, — продолжал старик. — На ваше счастье, набрели вы на нашу хижину. Другой в лесу нет, и, если бы вы ее не нашли, вам пришлось бы тяжко.
— Бесы в эту ночь тоже буйствовали, — добавила молодая женщина.
— Бесы? — с улыбкой переспросил старик. — Кто знает, Альмери, что ты слышала?
Я не мог сдерживать себя долее, — взволнованный сверх меры рассказом Якоба, столь не вовремя прерванным, я подвинулся ближе к старику и взял его за руку.
— Сеньор, — заговорил я, тогда как он поглядел на меня оторопело, — я знаю вас. Якоб только что мне о вас рассказывал. Позвольте просить вас о дружбе.
— Вы сами не понимаете, о чем просите, — возразил он. — Я также знаю вас, дон Карлос, вы из семейства Г**, на днях я вас видел. Вы мне понравились. Охотно сделаю я для вас все, чего бы вы ни пожелали.
— Ваш друг рассказывал о своем возвращении из Америки как раз в ту минуту, как вы здесь появились. Вы собирались его навестить, чтобы открыть ему тайну, связанную со странными письменами на каменной плите. Что же вы тогда узнали?
Старик поднялся со своего места.
— Что? — спросил он немного запальчиво. — Якоб вам и об этом рассказал?
Подойдя к очагу, он несколько минут смотрел на игру пламени, затем повернулся ко мне и, достав часы, сказал:
— Сейчас уже шесть часов, дон Карлос, вам пора идти к Эльмире. Вас ждут в маленькой капелле. Приезжайте сюда утром через шесть недель, но один.
Пока я, совершенно оторопев, подыскивал слова, чтобы выразить мое удивление, он исчез.
— О Господи! — воскликнул я. — Как все это странно! Бодрствую я или вижу сон?
— Идемте, — сказал Якоб.
— Но одно только слово...
— Ни слова более, милый Карлос. Вашу лошадь уже накормили. Поезжайте немедля, но вернетесь ли вы вновь?
— Несомненно, Якоб!
Я обнял его, он был печален, глаза полны слез. Моя лошадь стояла уже у порога, Якоб вывел меня на узкую тропку, и прежде чем солнце поднялось вдали над горами, был я уже в пути.
Отчего плакал Якоб? — спрашивал я себя. И его красивая, милая жена также утирала слезы, когда пришел старик. Что было тому причиной: жалость или воспоминания? И если жалость, то не грозит ли мне некая опасность? Но чистота и открытость их душ, их невинное счастье, от которого они не желали оторваться, что делало его еще более для меня очевидным, — их мирный домашний уют не могли таить в себе никакого порока. А если это все же разбойники, почему они не ограбили меня уже теперь? Или я стану богаче, прежде чем возвращусь к ним?
Много раз я охотился в этом лесу, но никогда не видал их хижины и даже не догадывался о ее существовании. Правда, мне доводилось слышать диковинные истории о неком разрушенном замке в самой глубине леса, где я никогда не бывал. Но в окрестностях я никогда не встречал ничего примечательного, что подтверждало бы правдивость этих рассказов. Нет, это не разбойники, размышлял я далее, несмотря на таинственность всех обстоятельств. Но какова же тогда их цель? Мое воображение рисовало неисчислимое множество всевозможных объяснений, и я не знал, которое предпочесть.
Тут лошадь моя споткнулась; что-то лежало на траве поблизости от меня. Я спешился, и оно зашевелилось.
— О, не тронь меня, любезный призрак! — услышал я.
Это был Альфонсо. Закоченевший от холода и страха, он дрожал всем телом, — при моем приближении он хотел отползти, желая спрятаться за кустом, и сейчас как раз пытался подтянуть ноги, чтобы себя не выдать.
— О Господи, Альфонсо! Почему ты не пошел за мной вослед? И где твоя лошадь? — воскликнул я, рассмеявшись.
— Пресвятая Дева! Неужто это вы, милостивый господин? Ах, тысячекратная хвала Господу! Это все-таки вы? Зачарованный лес! Как вам удалось из него выбраться?
Он развернулся и выполз из-за куста.
— Но где же твоя лошадь?
— Не знаю, милостивый господин. После того как вы умчались вперед, покинув меня, негодника, напуганного блуждающим огнем, бес тут же на меня накинулся, столкнул с лошади и убежал. Всю ночь проползал я в кустах, ища тропу. Но будьте же милосердны, помогите мне, дон Карлос, я вывихнул ногу!..
Я помог ему подняться. Нога, казалось, и в самом деле была повреждена, бедняга не мог идти. Я усадил его на свою лошадь, а сам пошел рядом. Вскоре увидели мы вдали совершенно незнакомую мне деревню. Я ускорил шаг. Когда мы до нее добрались, солнце стояло довольно высоко. Деревня располагалась в двух милях от монастыря Святого Яго. Я послал за лекарем, поручил Альфонсо его заботам, попросил указать мне дорогу к монастырю и ровно в десять был уже у его ворот.
Невзначай я направился к церкви. Месса только что закончилась, и, когда я подходил к дверям, мне навстречу устремился поток людей, но вот он сделался реже, храм покинули последние прихожане, и, когда я переступил порог церкви, там было пустынно и тихо. Мои осторожные шаги терялись под толщею сводов, меж широкими стенами стояла знобящая прохлада. Справа заметил я маленькую капеллу. В ней, простершись ниц, молилась женщина. Это была Эльмира.
Я услышал, что она читает молитву, но голос ее постоянно прерывался. По тихим всхлипываниям я догадался, что она плачет. Лицо ее было спрятано под покрывалом, край которого она время от времени приподнимала лишь затем, чтобы дать слезам литься без помехи. Порой она приоткрывала свой лик на несколько мгновений, и какие перемены мог я тогда наблюдать! Черты, которые обычно выражали бодрость ее натуры и успели очаровать столько сердец, говорили теперь о неком борении, пылу которого противоречила ее нежная женственность, — казалось, Эльмира искала только отсрочки, чтобы дать наконец этой буре поглотить себя. Взор ее, скользя мимо находившегося перед ней образа Распятого, беспокойно блуждал по храму и вокруг алтаря, перед которым несколько человек еще молились, а кто-то изредка проходил мимо.
Я опустился на колени возле дверей капеллы. Я не хотел сейчас помешать Эльмире, даже если бы дело касалось моей жизни и смерти. Каждый взгляд ее, который я мог бы привлечь, был бы похищен у незримого алтаря, на котором находился мой образ. Я сделался свидетелем преображения ее души и ревностных молитв, снискавших внимание ее ангела. Даже если бы я, пав к ее ногам, возродился заново, как бог, в ее объятиях, то потерял бы неземное счастье, которое испытывал, наблюдая за ней со стороны. Ах, я любил ее тогда еще не с той восхитительной пылкостью, которая собственными выгодами добровольно жертвует ради наслаждения своим предметом.
Наконец Эльмира поднялась с колен, дверь капеллы распахнулась, девушка вышла наружу. Я, стоя за дверью, отступил на один шаг. Эльмира хотела было уже затворить за собой дверь, но передумала и вернулась за молитвословом, который она позабыла в капелле. Она раскрыла книгу, ищя в ней что-то еще, и потому не увидела меня. Наконец незаметно для нее из книги выскользнула записка и упала на пол. Я молча проследовал за Эльмирой, — листок бумаги был исписан, но я не стал читать и воскликнул: