Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 23)

— Я ваш должник, господин маркиз, — проговорил принц, после того как Чивителла с еще большим удивлением прочел письмо, — но пусть вас это не беспокоит. Дайте мне еще двадцать дней сроку, и вы будете удовлетворены.

— Светлейший принц, — воскликнул Чивителла, — неужто я заслужил это?!

— Вы не напоминали мне о долге. Я ценю вашу деликатность и благодарю вас за нее. Через двадцать дней, как сказано, вы будете полностью удовлетворены.

— Что такое? — спросил меня Чивителла растерянно. — При чем тут долг? Я ничего не понимаю!

Мы как могли объяснили ему, в чем дело. Он совершенно вышел из себя. Принц должен требовать удовлетворения, сказал он, это неслыханное оскорбление. А пока что он заклинает принца неограниченно пользоваться его состоянием и его кредитом.

Маркиз покинул нас, а принц все еще не сказал нам ни слова. Широкими шагами мерил он комнату из угла в угол — что-то необычное происходило в его душе. Наконец он остановился и пробормотал сквозь зубы:

— «Пожелайте же себе удачи. В девять часов он скончался».

В испуге смотрели мы на него.

— «Пожелайте себе удачи», — повторил он. — Я, я должен пожелать себе удачи, — ведь так он сказал, не правда ли? Что же он имел в виду?

— Почему вы сейчас вспомнили об этом?! — воскликнул я. — При чем тут его слова?

— Тогда я не понимал, чего хотел этот человек. Теперь я его понял! О, как невыносимо тяжело, когда над тобой существует господин...

— Дорогой мой принц!

— ...который к тому же дает это чувствовать! О, как сладко должно быть... Он снова умолк. Лицо его испугало меня. Никогда я не видал его таким.

— Самый презренный из подданных, — начал он опять, — или наследный принц — всё едино. Есть только одно различие меж людьми: повелевать — или повиноваться.

Он снова взглянул на письмо.

— Вы знаете человека, — продолжал он, — который осмеливается так писать ко мне. Разве вы поклонились бы ему на улице, если б судьба не сделала его вашим господином? Клянусь Богом, великое дело носить корону!

В подобном духе он говорил и дальше, и речь его была такова, что я не решусь доверить ее ни одному письму. При этом принц открыл мне одно обстоятельство, которое и поразило и перепугало меня, так как оно может иметь опаснейшие последствия. Да, мы глубоко заблуждались касательно семейных отношений при ***ском дворе[119].

Принц тут же ответил на письмо, и ответ был составлен в таком духе, что трудно было надеяться на хорошую развязку.

Вам, милейший мой О***, должно быть, интересно узнать наконец что-либо определенное о гречанке, но именно об этом я не могу Вам дать сколько-нибудь удовлетворительного объяснения. От принца ничего нельзя добиться, так как он посвящен в тайну и, вероятно, обязался тайну сию не раскрывать. Выяснилось только, что его возлюбленная не гречанка, как мы предполагали. Она немка, и притом самого знатного происхождения. По слухам, дошедшим и до меня, ее мать — особа чрезвычайно знатная. А ее самоё считают плодом несчастной любви, о которой шумела вся Европа. Тайные козни могучей руки заставили ее, согласно этой легенде, искать убежища в Венеции, и та же самая причина принуждает ее жить в уединении, что помешало принцу сразу узнать ее местопребывание. Все эти предположения подтверждаются глубоким уважением, с которым принц говорит о ней, и всеми предосторожностями, которые он соблюдает.

Его привязывает к ней неистовая страсть, растущая с каждым днем. В первое время она еще скупилась на свидания, но уже со второй недели часы разлуки становились все короче, и теперь не проходит дня, чтобы принц не ездил туда. По целым вечерам мы его не видим, и даже в те часы, когда он не бывает в ее обществе, мысли его заняты только ею. Он совершенно изменился. Он бродит как во сне, и трудно заставить его обратить хотя бы малейшее внимание на то, что раньше его интересовало. До чего же это дойдет, дорогой друг? Я дрожу за его будущее. Разрыв с двором поставил моего господина в унизительную зависимость от одного человека — маркиза Чивителлы. Он сейчас держит в руках все наши тайны, всю нашу судьбу. Будет ли он всегда мыслить столь же благородно, как теперь? Сохранятся ли и далее эти добрые отношения, и хорошо ли давать одному человеку, хотя бы и самому превосходному, такую власть над собой, отводить ему столь важное место?

Сестре принца послано еще одно письмо. Надеюсь, что смогу в следующем своем письме сообщить Вам о результатах.

Граф фон О*** продолжает рассказ.

Однако письма не последовало. Целых три месяца прошло, пока я получил известие из Венеции; и причины этого перерыва стали мне слишком хорошо известны только впоследствии. Все письма моего друга ко мне задерживались и не пересылались. Можете представить, как я был потрясен, когда наконец, в декабре этого года, получил следующую записку, которая попала в мои руки только благодаря счастливой случайности (Бьонделло, ведавший обычно отправлением писем, внезапно заболел):

Вы не пишете мне. Вы не отвечаете на письма. Летите же, летите сюда на крыльях дружбы! Наши надежды погибли! Прочтите вложенное письмо. Все наши надежды погибли!

Рана маркиза, говорят, смертельна. Кардинал жаждет мести, и его наемные убийцы ищут принца. Господин мой, несчастный мой господин! Неужто этим кончится? Недостойная, ужасная судьба! Словно преступники, мы должны прятаться от наемных убийц и заимодавцев.

Пишу вам из ***ского монастыря, где принц нашел убежище. Сейчас он лежит на жестком ложе и спит — спит сном смертельной усталости, который если и подкрепит его, то лишь для того, чтобы он сильнее почувствовал свои несчастья. Те десять дней, что она проболела, он не сомкнул глаз. Я присутствовал на вскрытии. Найдены следы отравления. Сегодня ее хоронят.

Ах, любезный мой О***, сердце мое разрывается. Я пережил минуты, которые никогда не исчезнут из моей памяти. Я стоял у ее смертного одра. Она угасла, как святая, и в своих предсмертных словах просила своего возлюбленного встать на путь, который и ее вел на небеса. Наша стойкость была сломлена, один принц был непоколебим, и, хотя он втройне страдал, теряя ее, в нем все же сохранилось достаточно силы воли, чтобы отказать этой верующей душе в ее последней просьбе.

В письмо была вложена следующая записка:

Единая Католическая Церковь, сделавшая в лице принца ***ского столь блестящее приобретение, вероятно, не оставит его без средств, для того чтобы он мог продолжать тот образ жизни, которому эта Церковь и обязана своей победой. Я могу найти слезы и молитвы для заблудшего, но не благодеяния для недостойного.

Я тотчас сел в почтовую карету, ехал днем и ночью и на третьей неделе прибыл в Венецию. Но никакой пользы моя поспешность не принесла. Я приехал, чтобы принести утешение и помощь несчастному, а нашел счастливца, не нуждающегося в слабой моей поддержке. Когда я прибыл, Ф*** лежал больной, и к нему никого не допускали. Мне только передали его собственноручную записку:

Уезжайте, любезнейший О***, туда, откуда Вы приехали. Принц больше не нуждается ни в Вас, ни во мне. Долги уплачены, кардинал с ним помирился, маркиза уже поставили на ноги. Помните ли вы армянина, который так смущал нас в прошлом году? Так вот, в его руках вы найдете принца, который пять дней назад... прослушал первую католическую мессу!

Я все же попытался проникнуть к принцу, но меня не приняли. У постели моего друга Ф*** услышал я наконец эту невероятную историю.

1789

КАРЛ ГРОССЕ

ГЕНИЙ

Карл Гроссе (1768—1847)

Портрет воспроизведен в изд.: Grosse K. Die Schweiz.

Halle. 1791. Bd. 1

ЧАСТЬ I

В расцвете юности, полон нерастраченных сил, но уже обладая дорого доставшимся опытом, остановился я, чтобы окинуть взором жизненный путь, по которому шел по своей воле либо был ведом. Сквозь путаницу кажущихся случайностей проступает невидимая рука, занесенная над иными из нас, чтобы властвовать втайне. Нить, которую мы собираемся прясть на свое усмотрение, оказывается, уже спряли задолго до того, как таковое намерение в нас зародилось.

Полотно, на коем вытканы узоры моей судьбы, возможно, уже разорвано. Но я говорю: возможно. Как знать, пока я мню себя свободным, не сближаются ли уже потерянные концы оборванной нити, чтобы мягко сплестись воедино? Тогда вновь пойду я по начертанному пути, добровольно растворившись сознанием в неком светлом потоке, который теряется в устрашающей дали. Но в этой дали обитают тишина и покой, и поэтому я мирно простираю к вам руки, о нивы высшего познания и опыта! Принуждаемый необходимостью и слишком слабый, чтобы противостоять им, покоряюсь я без печали течению, которое ограничивает и направляет вышняя рука.

Из записок моих становится понятным, как мало могут наши человеческие силы, наши приобретенные и проверенные опытом знания и даже предначертанная нам судьба против тайных замыслов неких Незнакомцев[120], которые, скрываясь за непроницаемой завесой обыденности, незримо бодрствуют над половиною человечества. Их планы и пути не однажды бывали обнаружены, но я в своем повествовании собираюсь обличить сих братьев в самой сердцевине их обиталища. Все поступки, какие бы ни совершил я в жизни, даже самые преднамеренные, казалось, были уже высчитаны со дня моего появления на свет и занесены в их ужасные архивы. Все было направлено на то, чтобы сделать меня причастным к омерзительному преступлению путем соблазна или вовлечения в какую-либо деятельность. События эти, выстраиваясь в длинный ряд, доказывают неизменную истину, что использование не столько индивидуальных, сколько присущих всем людям особенностей обеспечивает неограниченную власть над душами.