Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 122)
Оружие главаря хранилось отдельно и занимало целую комнату. Там было до сотни всевозможных кинжалов, духовые ружья[289], пистолеты, яды и разнообразное платье для переодевания.
Однажды он велел Абеллино пойти за ним в этот арсенал и объявил:
— Слушай, дружище, я не обманулся, когда предсказывал, что ты будешь нас достоин. Пока что мы кормили тебя из жалости, но пора тебе самому добывать свой хлеб. Возьми этот стальной кинжал, я научу тебя ловко с ним управляться. А вот другой, хрустальный, раны от которого исцелить невозможно. Как только вонзишь его, то преломи — и знай: никакой силой не удастся вынуть осколок из тела. Вот еще третий кинжал, он намазан смертельным ядом, и, если в рану попадет хоть малейшая его капля, — человек умрет.
Абеллино вздрогнул, принимая от Маттео смертоносные дары.
— Обладая таким верным оружием, — предположил он, — вы, конечно, воровством набрали себе немало богатства?
— Нет, Абеллино, никакого воровства мы не знаем! — гневно возразил Маттео. — Неужели ты принимаешь нас за тех низких людей, что опустошают карманы и взламывают замки!
— Но, может быть, желая подняться выше их, вы опускаетесь ниже? Поговорим откровенно — эти презренные довольствуются кошельком и рады, если им удается сломать замок и опустошить сундук, который снова может наполниться! Но ведь мы с тобой, Маттео, похищаем у человека жизнь — благо, которое никто ему никогда уже не вернет. Не ужаснее ли такое воровство?
— Что это значит, Абеллино? Уж не собираешься ли ты наставлять нас на путь истинный?
— Позволь еще слово! Придет время, когда и вор и убийца предстанут пред Всевышним Судией. Кто из двоих смелее будет смотреть на него?
Маттео только усмехнулся.
— Не подумай, — продолжал Абеллино, — будто я так говорю из трусости. Чтобы ты не сомневался, я сей же час переколю половину сената[290].
— Неразумный! Разве ты не знаешь, что такие, как мы, должны думать только о настоящем, а будущее никому не известно. Подумай — что есть добродетель! Всего лишь правила, узаконенные властью, обычаями и воспитанием. Завтра же, приди желание, станут называть добродетелью то, что нынче зовут пороком. И ты не поддавайся предрассудкам, помни, что мы такие же люди, как дожи и сенаторы, и столь же хорошо, как они, способны отличить справедливость от несправедливости, порок от добродетели. Ты, может, скажешь — мол, наше ремесло бесчестно. Но что такое честь? Слово без значения, пустой вымысел. Стань на улице и спрашивай всех прохожих: в чем честь? Ростовщик ответит: в богатстве. И у того много чести, у кого много денег. Неправда! — воскликнет сластолюбец. — Она в том, чтобы нравиться прекрасному полу и торжествовать над его целомудрием. Какой вздор! — заявит воин. — Брать города, разбивать армии, разорять страны — вот истинная честь! Мудрец же видит ее в числе страниц, прочитанных или сочиненных им. А набожные старухи считают, сколько они сделали так называемых добрых дел и скольким искушениям воспротивились. Честь кокетки зависит от количества ее обожателей. Каждый видит честь в различном — и каждый даст тебе свой особенный ответ. Почему же и нам не думать, что честь состоит в том, чтобы отнимать жизнь у наших врагов?
— Жаль, Маттео, что ты разбойник, а не учитель. Из тебя вышел бы славный профессор философии.
— Ты хочешь пошутить, Абеллино, а на деле говоришь правду. Я воспитывался в монастыре. Отцом моим был итальянский прелат, а матерью — монахиня-урсулинка[291], которую все считали богобоязненной и целомудренной. Родителям моим заблагорассудилось меня втайне учить. Отец хотел увидеть сына когда-нибудь во главе Церкви, но я очень скоро почувствовал, что кинжал мне милее священных книг, и последовал велению сердца. Но, похоже, науки моей юности не остались втуне, ибо я презираю химеры воображения! Перестань, брат, терзать себя. Будь как я и ничего не бойся! Вот тебе поучение! Но нам уже пора расстаться. Прощай!
Глава пятая
УЕДИНЕНИЕ
Уже полтора месяца Абеллино провел в Венеции, однако рука его ни разу не обагрилась невинной кровью. Самому ли ему претило, не подвернулось ли случая или не знал он всех переулков города, но бездействие, конечно, закончилось бы, призови его кто-нибудь, чтобы лишить жизни другого.
Ему наскучила спокойная жизнь, долго он так не мог.
Удрученный печальными мыслями, бродил Абеллино по улицам Венеции, заглядывал в кофейни, в сады — словом, туда, где люди развлекаются.
Однажды вечером он дольше других задержался в одном из тех прекрасных садов, что служат главным украшением Венеции. Вдоволь находившись, он прилег отдохнуть на берегу моря. Взор его был устремлен на волны, в которых отражалась колеблющаяся луна.
— Прошло уже четыре года, — вздохнул он, — с той минуты, как в первый раз поцеловал я Валерию, прошло уже четыре года, как она призналась в любви ко мне. Ах, как чисто было тогда небо! Как сладостен был вечер!
Он замолк и предался печальным воспоминаниям. Все притихло и успокоилось вокруг Абеллино, ни один листок не колыхался от ветра — но ужасная буря свирепствовала в его душе.
— Мог ли я тогда подумать, что стану разбойником в Венеции! Ах, куда девались те светлые надежды, те славные намерения, что я питал в юности![292] Теперь я — подлый убийца; уж лучше бы оставался добродетельным нищим. Какой жар ощущал я в сердце, когда мой старик отец в восторге, с родительской гордостью говорил, прижимая меня к своей груди: «О сын мой, ты будешь честью нашего рода!» Когда я слушал эти лестные слова, мне казалось, что все хорошее, все великое исполнить нетрудно. Увы! Отец умер, окруженный всеобщим уважением. Сын же — подлый убийца! В каких радужных красках представлял я себе свое будущее, когда учителя, из любви ко мне заботившиеся о моем просвещении, говорили: «Граф, вы обессмертите славное имя Обиццо!» Со спокойной душой возвращался я к Эммоине и вкушал чистую радость в ее невинных объятиях. «Чье сердце может противиться Обиццо!» — твердила мне она. Прочь, обманчивые грезы! Вы наполняете отчаянием мою душу!
Он опять замолчал, потом в ярости, подняв руку к небу, а другой ударив себя по лицу, воскликнул:
— Убийца!.. Обиццо сделался невольником, сообщником самых мерзких преступников в Венеции! Несчастная судьба довела его до такого постыдного состояния!
Он встал, глаза его сверкали. Немного успокоясь и вздохнув всей грудью, он продолжал:
— Если я и не достигну того величия, к которому стремился Обиццо, — по крайней мере, буду столь велик, сколь может убийца. Счастливые тени! — произнес он торжественно, преклонив колена. — Нет моего родителя! Тень моей Эммоины! Я буду достоин вас, станьте свидетелями моих клятв, если вам дозволено витать надо мною. Да, я клянусь, что Обиццо не принесет бесчестия тем, кого уважает, и не обманет надежд, которые скрашивали последние минуты вашей жизни. Убийца Абеллино сумеет покарать шайку разбойников, сделавшую его невольником. Он заставит потомков уважать имя, которое прославит своими делами.
Несчастный бросился на землю, из глаз его полились слезы. Душа его была захвачена клятвами, и в этом состоянии, сродном безумию, он провел целый час. Наконец он поднялся, горя желанием исполнить свои обещания.
— Я не стану соучастником этих злодеев. Я один потрясу Республику[293]. Через неделю все разбойники погибнут на эшафоте. Венеция будет освобождена от них. Я останусь один из всей ужасной шайки — оспаривать могущество дожа, отличать справедливость от несправедливости, наказывать виновного и защищать добродетель. Через неделю в государстве исчезнут эти чудовища, чье существование противно природе, я останусь один. Тогда люди — достаточно злые, чтобы замышлять убийство, но недостаточно смелые, чтобы его исполнить, — найдут в нашем тайном прибежище только меня. Я узнаю имена тех знатных злодеев, которые торговались с Маттео и его товарищами о плате за кровь своих ближних. И тут Абеллино вспомнит свою клятву! Да прозвучит его имя в стенах Венеции — и пусть она трепещет!!
Окрыленный надеждой, он поспешно вышел из сада, позвал лодочника и возвратился в дом Моллы, где все уже спали.
Глава шестая
РОЗАМУНДА, ПРЕКРАСНАЯ ПЛЕМЯННИЦА ДОЖА
— Слушай, брат, — сказал на другой день Маттео, обратившись к Абеллино, — сегодня ты должен положить начало своим делам!
— Сегодня? — переспросил Абеллино. — На кого же падет первый удар моей руки?
— Не удивляйся — на женщину. Надо ободрить начинающего! Я желаю сам видеть, как ты справишься, и потому пойду с тобой.
Абеллино взглянул на главаря с удивлением.
— Сегодня в четыре часа, — продолжал тот, — мы отправимся вместе в сад Долабеллы, что в южной части Венеции[294]. Мы будем переодеты. Прекрасная Розамунда[295] де Корфу, племянница дожа, имеет обыкновение там прогуливаться. Мы нападем на нее, а дальше уж ты знаешь, что делать.
— И ты пойдешь со мной?
— Я ходил так с каждым из нашей шайки, да к тому же стану свидетелем твоего первого успеха. Постарайся нанести удар вернее. Есть люди, которые желают этой смерти, и награда будет соразмерна заслуге. Гибель Розамунды еще больше упрочит наше благополучие.
Полдень миновал. Они быстро отдали нужные распоряжения и, едва лишь на колокольне пробило четыре, отправились по своему делу.
Когда они вошли в сад Долабеллы, людей в нем оказалось больше обычного. Там гуляли все самые знатные вельможи Венеции. Каждый искал прохлады. Рощи были наполнены влюбленными парами, которые вместо тени хотели бы найти там... ночную тьму. Повсюду раздавалась музыка, и ее мелодические звуки трогали душу.