Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 106)

Я поставил ее на ноги и сказал:

— Там, за ширмой, я заметил таз с водой. Возьмите его и вымойте пол, чтобы не было видно следов крови.

Аделаида послушно побрела за ширму и, так как не нашла полотенца, взяла свой платок, отерла им слезы с глаз, затем упала вновь на колени и принялась мыть пол. Но множество раз ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Слезы струились обильно из ее глаз и смешивались с запекшейся кровью. Я стоял подле нее и светил ей. Время от времени я говорил:

— Трите сильней, мадам. Здесь еще одно пятно.

Закончив работу, она упала ничком. Я вновь поднял ее, нашел в прихожей факел, зажег его, дал ей его в руки и сказал:

— Идите впереди, мадам, и светите мне!

Сам я взял таз, и мы спустились в сад.

Я подвел Аделаиду к окну, под которым лежал труп, перекинул его через плечо, передав маркизе таз, и велел ей следовать впереди меня к павильону в самом отдаленном углу сада. Она повиновалась, не издав ни единого звука, ни единый вздох не вырвался из ее груди, но она дрожала словно в лихорадке и расплескала много крови из таза.

— Держите таз крепче, мадам! — напомнил я ей строго. Бедная женщина пыталась повиноваться моему приказу, но напрасно.

Я отыскал лопату, и, когда мы добрались до определенного места, принялся рыть в укромном углу могилу. Земля была рыхлой, и вскоре я закончил свою работу. Она, опираясь на ствол, светила мне. Я взял факел у нее из рук и сказал:

— Мадам, подарите любовнику прощальный поцелуй.

Словно овечка на закланье, она склонилась покорно над мертвым и поцеловала его бледный рот. С удивлением заметил я, что лицо ее в этот миг выражало отвращение. Она поднялась, и я зарыл тело. Кровавую воду вылил я на могильный холм и разбил таз.

— Проклятие тебе и вечный позор! — воскликнул я. — Ты отнял у друга его любимую!

Аделаида не пролила более ни одной слезинки. Возможно, она была слишком поглощена мыслями о своей предстоящей судьбе. Лишь время от времени взглядывала она с ужасом мне в лицо. Избегая ее жаждущих взоров, я кивнул ей, чтобы она освещала факелом путь, возвращаясь в замок.

Мы подходили уже к дверям, когда раздался выстрел. Я сразу догадался, что это могло означать. Но Аделаида вздрогнула, и факел выпал из ее обессилевшей руки. Подняв его, я взял маркизу под руку и повел вверх по лестнице.

Мы вернулись в ее покои. Я уселся на софу.

— Здесь ключ к боковой зале, мадам, — сказал я ей, — где я почел за нужное запереть ваших служанок. Они сейчас упакуют чемоданы, чтобы примерно через час мы могли отправиться в путь. По дороге вы мне скажете, желаете ли вы возвратиться в В—л или предпочтете один из монастырей во Франции.

Такого поворота она не ожидала. Мое великодушие потрясло ее. Маркиза встала с софы, бросилась на колени и принялась целовать мне ноги. Переход от страха смерти к надежде на жизнь был для нее слишком резок, и она не могла вновь подняться. Я мягко поднял маркизу, усадил на прежнее место, обрызгал ее водой и растер лоб. Возможно, лицо мое выражало растроганность. Она заметила это и вновь попыталась встать передо мной на колени. Но я держал ее крепко.

— Ради Бога! — воскликнула она. — Ради Бога! Ты слишком добр ко мне, Карлос. Я заслужила смерть. Вот моя грудь. Прекрати же мою невыносимую муку!

Маркиза разорвала одежду на своей груди. Я отвернулся.

— Успокойтесь, мадам, — сказал я невозмутимо. — Благодарите Бога, что я не убил вас сразу по завершении вашего преступления. Но месть моя свершилась. Вас же я прощаю.

Произнеся это, я протянул ей руку. Она покрыла ее жадными поцелуями.

— Тысяча, тысяча благодарностей, Карлос, за твое долготерпение с преступной, но более обманутой, чем развратной женщиной. Да наградят тебя небеса за твою добродетель. Ах! Я не могу этого выдержать.

Маркиза судорожно всхлипнула, и я начал за нее беспокоиться. Поначалу она была оглушена и не способна на какое-либо решение, но теперь, когда она терзалась горьким раскаянием, горячая кровь могла склонить ее к какому угодно поступку. Ее состояние меня пугало. Она полностью осознавала свою вину и понимала, что навсегда утратила свое счастье и обречена на бесконечный позор, что, возможно, она никогда не увидит меня вновь, что навсегда лишилась заботы и любви нежного супруга и обречена в глуши монастыря пребывать в одиночестве со всеми своими ужасными воспоминаниями, чувствуя себя заживо похороненной, — все эти мысли теснили ее истомленное сердце. Как охотно избрала бы она сейчас смерть! Я содрогался от каждого ее движения, читая в ее душе.

Я сел подле нее и взял ее руки в свои.

— Аделаида, — сказал я ей, — моя бедная жена. Не злоупотребляй слабостью своего супруга. Он простил тебя. Не подавай ему повода в этом раскаиваться. В твоем отчаянии он увидит лишь искусную попытку вновь его ослепить. Если только ты не докажешь ему в будущем, что тебя лишь на единый миг соблазнили. У тебя впереди много лет, и что только не по силам умной и благородной женщине, если у нее есть желание чего-либо достичь.

Аделаида притянула мои руки к своей груди и прижалась к ним лицом. В глазах ее светилась вся ее душа, которая, казалось, испытывает величайшую радость оттого, что жизнь вновь вернулась к ней. Однако Аделаида только благодарила меня мечтательным взглядом, не отваживаясь на большее. Она была подобна падшему ангелу в минуту раскаяния, для которого вдали вновь засиял свет надежды.

— Сейчас я позову твоих служанок, Аделаида, — добавил я. — Готовься к поездке. Нам нельзя терять времени. Я окружен шпионами. Выстрел, который ты слышала в саду, был предназначен для одного из них; он, вероятно, хотел улизнуть, и мой камердинер застрелил его. В ближайшем же городе ты должна отпустить Изабеллу, об этом я прошу тебя как об одолжении.

Изабелла была ее доверенной, и Аделаида поняла меня.

— Не беспокойся ни о чем, мой супруг, — сказала она, вновь целуя мне руку.

Я пожал ее руку и отстранился. Выпустив служанок, я велел им идти к маркизе. Мой камердинер исполнил мое поручение. Мы зарыли труп убитого слуги в саду, подготовили карету и, прежде чем забрезжил рассвет, уже находились на пути во Францию.

Во время поездки я спросил маркизу, обдумала ли она место своего будущего пребывания. Она ответила, что, чувствуя себя столь много виноватой, не решается предстать перед своим отцом и что если я ничего не имею против, то она всем другим монастырям предпочла бы монастырь в Д*, настоятельница которого ее близкая родственница. Мы договорились, какою причиной должны объяснить ее семье наше расставанье, и после довольно спокойной поездки прибыли в Д*, где я оставил Аделаиду с двумя служанками.

Достанет ли мне сил описать наше прощание? Я едва мог перенести его. Во время всего пути Аделаида едва ли размыкала уста, она не вздыхала и не жаловалась, но ее глубочайшая немая печаль превратила ее в тень; и все же она, еще сохраняя былую прелесть, могла бы растрогать до слез каждого. Невозможно противостоять красивой женщине, если она раскаивается с тихой мягкостью и покорностью или невинно страдает. Все наши слуги, все встречные, где бы мы ни проводили короткие часы, были проникнуты сочувствием к Аделаиде. Даже я, имея все причины ее ненавидеть и питать к ней отвращение, не мог противостоять этому тайному влиянию. Где и как только мог я старался ее развеселить и внушить хоть небольшую надежду на лучшее будущее, но моя доброта и внимательность делали ее только печальней; она благодарила меня с тихими слезами, обнаруживая при этом застенчивую теплоту своего разбитого, покорного сердца, но я не мог не видеть, что ее терзают сомнения.

Когда мы завидели вдали монастырь, впервые за всю поездку она принялась громко плакать и жаловаться на свою горькую судьбу. В этом монастыре провела она несколько счастливых девических лет, и воспоминания юных дней были для нее теперь мучительны. В каждом предмете находила она свидетеля своего беззаботного возраста и радостных игр. И в каждом — тихий упрек, что она уже не способна ими наслаждаться. Как могла бы она теперь примириться со своими тогдашними друзьями юности?

Эти мысли были словно начертаны у нее на лбу, но я надеялся, что в уединении ее сердечная рана заживет скорее, чем моя. Прошедшие невзгоды часто делают для нас будущее утешительным; по крайней мере, мы страшимся его менее, если предаемся воспоминаниям.

Наконец настал час расставанья. Еще раз побеседовав об Аделаиде с ее родственницей, я отправился к ней в комнату. Она вскочила с места, ринулась мне навстречу и упала без чувств в мои объятия. Сердце мое не выдержало бы такого — оттолкнуть женщину, которую я страстно любил, в миг, когда она страдала от жгучей боли. Я прижался щекой к ее холодному лицу, расцеловал глаза и лоб и сказал:

— Успокойся, моя дорогая жена. Постарайся быть вновь довольна сама собой, и тогда Карлос не вполне для тебя потерян. Если даже то сладостное опьянение счастьем, та милая доверительность и безыскусная, простодушная любовь никогда не вернутся к нам, кто может быть для тебя более задушевным и близким другом, чем я? Что однажды было дорого моему сердцу, я никогда не могу позабыть.

— Нет, Карлос, возьми назад свою дружбу. Я не желаю ее. Неужели ты думаешь, что я удовольствуюсь одной каплей, если опустошила целый кубок любви и счастья? Веришь ли ты, что я смогу охладить свои пылающие чувства скудной иллюзией? Нет, идеал моей души, Аделаида не была бы тебя достойна, если не жаждала бы теперь смерти. Мое предназначение было так прекрасно; и как легко было его исполнить! Но я добровольно отказалась от него. Что остается мне теперь, как не умереть благородно? Твое сердце я потеряла легкомысленно, но я хочу заслужить твое уважение. Поцелуй меня на прощанье, Карлос. Ах! Никогда не увижу я тебя вновь!