Фридрих Незнанский – Госпожа Сумасбродка (страница 3)
— И что же они? — насторожился Олег.
— Кто, Нинка-то? — не поняла Клавдия Михайловна. — А я ей сказала, что вот, мол, навещали тебя… Ну, описала, как они есть. Не, она так и не вспомнила. Говорит: небось к Вадьке.
— Я как раз про этих гостей и хотел уточнить, — вклинился Олег.
— А чего уточнять-то? — удивилась женщина. — Подождали они тут, покрутились, ожидаючи, да и усвистали себе. Им-то чего, — захихикала Клавдия Михайловна, — у них дело горячее. Не, так и не дождались.
— Может, они в дом заходили?
— А чего там делать? Без хозяев-то! Я им своего молочка вынесла. Попили, спасибо сказали. Мужик-то ейный еще покурил, а после все не знал, куда окурок-то бросить. Так плюнул, значит, смял и в карман себе сунул. Вежливый.
— И долго они были?
— Дак сколько? — задумалась Клавдия Михайловна. — Нинка-то на двухчасовой пошла… Туда-сюда, к шести поди и воротилась. Не одна ж, с Катюшкой, шибко не побегаешь. А эти уже, значит… С час посидели. Может, с полчаса, да.
— В дом точно не заходили?
— Так ведь заперто же! Я еще спросила, вижу не чужие, опять же про жену Вадима Арсентьича интересовались, про Нинку, стало быть… Может, говорю, отпереть вам, в дом зайдете, я, где ключи, знаю. Нет, говорят, спасибо. — Это она, дамочка, значит, говорит… Я ж вижу: вежливые. «Пойдем мы, видать, не дождемся». Ну и ушли вон туда, по дороге.
— Они что же, пешком пришли? Не на машине?
— А вот и не знаю. Может, была, да я не видала. Только фыркнуло и — нету.
— Машина, что ли, фыркнула?
— Может, и машина, — пожала плечами соседка. — Тут мимо много ездиют.
— А вы за молоком куда ходили? — небрежно поинтересовался Олег. Он подумал, что соседка вполне могла угостить молодую пару и хозяйским молоком — вон его в погребе пей — не хочу! А оттуда веранда хорошо просматривается.
— Так к себе ж. Чего я Нинку-то грабить стану? У нее дите. А эти попили, значит, в охотку, спасибо сказали и еще десять рублев сунули. В благодарность. Не, я не хотела брать! Это что же, выходит, добрым людям и молочка не попить по жаре-то? А они настояли, бери, говорят, бабушка, все пригодится. Я и Нинке после сказала, а она смеется: «Ну ты, говорит, Михайловна, везде пенку сымешь!» Это я скажу тебе, милок, из пенок-то сметана бывает вкуснючая, язык проглотишь. Не угостить?
Олег не успел ни поблагодарить, ни отказаться, потому что один из оперативников, закончив дела в доме, переместился теперь на веранду. А ее от комнат отделяла крохотная прихожая, обычный закуток, который делают, чтоб сохранить зимой тепло в доме — метр на полметра, даже и не помещение. Но сбоку, на стене, было несколько полок, на которых стояли цветочные горшки — один в другом, какие-то бутылки и пузырьки, баночки, щетки и прочая мелочь. В одном из обливных горшков торчал высохший стебель неизвестного растения. Вот походя оперативник дернул за этот стебель, и тот легко вылез из цветочного горшка — вместе с комком ссохшейся в камень земли. Так же мимоходом опер достал горшок с полки и заглянул в него…
— Эва! — чуть погодя воскликнул он и ошарашенно посмотрел на обернувшегося к нему Олега. — Олег Николаич, ну-ка гляньте сюда!
— Это у них перчик был. Домашний. Ох и злющий! — тут же объяснила всезнающая соседка. — Не уберегли. А я себе, помню, стручок срезала, да семечки посадила. Так теперь у всех соседей есть, а у них, у хозяев, одна хворостина, на память. — И она укоризненно покачала головой, осуждая такую бесхозяйственность.
— Так, — сказал Олег, взглянув на дно горшка. — Ставь сюда и быстро зови эксперта-криминалиста. — И сам же крикнул: — Илья Захарыч, пожалуйте к нам! Клавдия Михайловна, — обернулся он к соседке, — кто у вас тут поблизости не болтун? Ну чтоб помолчал о том, что увидит, а?
— Так… — растерялась она, — моего можно кликнуть.
— Ну кликните, а сами-то не уходите. Вы нам понадобитесь как свидетельница. Как понятая, ясно?
— Господи! А чего случилось-то? — перепугалась она.
— Ничего, — отрезал Олег. — Увидите и распишитесь, что видели. А потом забудете. Так надо.
Пришедший эксперт немедленно надел резиновые перчатки, извлек со дна горшка плотную трубочку, перетянутую резинкой, и начал ее медленно разворачивать на глазах у оперативников и понятых. Это были деньги. Обыкновенные стодолларовые американские купюры. Правда, их подлинность должна была еще доказать экспертиза. Но сейчас все было разложено на разостланной на деревянном столе газете и сфотографировано. Сумма оказалась невеликой. Всего-то пять тысяч. Такие суммы, да и побольше, братва в задних карманах спортивных штанов таскает — не для дела, а ради развлечения. Больше разговору, чем дела. Другой вопрос: как здесь эти чертовы баксы могли оказаться? Зачем их было держать в горшке с засохшим перцем?
Клавдия Михайловна, как и ее полуглухой супруг, вряд ли догадывались о стоимости этих денег. Хотя нынче телевизор все смотрят, видели, поди. Но никакого особого удивления не выказали — разве что почему в цветочном горшке.
Купюры были не новыми, походили по рукам, значит, и отпечатков пальцев на них в избытке. Но это тоже дело экспертизы. Хуже, если на них окажутся пальчики Вадима или его супруги. А это уже в Москве станет ясно.
— Прямо Тиль Уленшпигель какой-то… — пробормотал Олег.
— Чего говорите? — спросил обнаруживший купюры оперативник.
— Это, говорю, в «Тиле Уленшпигеле» золотые флорины в цветочном горшке хранили.
— А-а, — кажется, ничего не понял оперативник. Но утвердительно кивнул. И добавил: — Это верно.
— Ну что, заканчиваем, — вздохнул Олег. — Давайте протокол, подписываем и — поехали. Уже и так припозднились. А девочке давно спать пора… Ребенок-то не виноват.
Еще раз уточнив, когда здесь были неизвестные гости, Олег вычислил, что дело происходило скорее всего в понедельник, когда Вадим уже собирался отбыть в Киров. Но не отбыл. А время его смерти теперь уточняет судебно-медицинская экспертиза.
К сожалению, ничего не получилось и с описанием гостей. Молодые, вежливые — вот и все. Никаких существенных деталей не смогла больше добавить к своей первоначальной характеристике Клавдия Михайловна, которая одна и видела-то их. Портреты не составишь.
И майор ФСБ Олег Николаевич Машков, еще раз предупредив пожилую пару о необходимости хранить полное молчание и о приезде сюда коллег Вадима Рогожина, и о неожиданной находке в цветочном горшке, дал команду трогаться в Москву.
Уже в дороге он подумал, что хитрый лис, его начальник, кажется, все-таки обнаружил кончик ниточки, за которую придется очень осторожно и аккуратно тянуть, и тогда, возможно, клубок начнет понемногу раскручиваться. А куда он покатится, одному Богу известно…
Глава вторая
«ВЕРБОВОЧНАЯ УЯЗВИМОСТЬ»
Первыми, кого увидел Евгений Осетров, выйдя на площадь из здания аэропорта в Домодедове, были девочки в аккуратных белых передничках, с разноцветными бантами в косичках и с букетами гладиолусов в руках. Дружной стайкой, с подпрыгивающими за их спинами яркими ранцами, они перебегали площадь.
«Так ведь сегодня же первое сентября! — запоздало обрадовался Осетров, с улыбкой наблюдая за юными школьницами, начинавшими свою уже взрослую — увы! — трудовую биографию. — Господи, и куда наша жизнь так бежит-торопится?..» И еще он подумал, что, если бы не изображал из себя шибко разборчивую барышню — в смысле жениха, разумеется, возможно, одна вот из таких же соплюшек-щебетуний могла бы оказаться и его дочкой. Однако… что-то все получалось не так. Возраст уже к сорока подбирается, похоже, и мать стала терять всякую надежду увидеть когда-нибудь внучку. Именно внучку, и никого другого. Но матери исполнилось шестьдесят, а она все никак не может стать бабушкой. Оттого и вздохи тяжкие, и взгляды-упреки, и даже старость ранняя. Будто он один в этом виноват…
Прав — виноват… Надоело уже размышлять на эту тему, тем более оправдываться. Ну не складывается, так кто ж, действительно, в том виноват?
Мать вторично вышла замуж, когда Жене исполнилось полтора года. Отчим, которого он знал исключительно как родного отца, ибо имени настоящего мать никогда не называла и, более того, требовала и от подрастающего Жени, чтоб он не смел даже вопросов задавать по этому поводу, вкладывал в своего сына — иначе он и не говорил — всю душу. А ведь был он очень занятым человеком — крупным геологом, половину своей жизни проведшим в дальних экспедициях, а другую — за рабочим столом в Институте геологии, петрографии и прочих подземных наук, где с успехом сочетал научную деятельность с преподавательской. Правда, лекции он читал в Московском геологоразведочном институте, когда Женя еще и на свет не появился, а к концу жизни считался признанным ученым и мечтал, что парень пойдет по его стопам. Однако Женя перенял от Сергея Сергеевича лишь одну любовь — к диковинным минералам, распиленным на причудливые агатовые пластины вулканическим бомбам и, разумеется, фантастическим по красоте друзам аметиста и горного хрусталя, коими были заполнены не только полки служебного кабинета членкора Академии наук, но и все комнаты в квартире. На остальное Женина любовь не распространялась. Больше того, после школы и армии Женя без особых размышлений, да, кстати, и усилий, поступил в Высшую школу КГБ. Какие тут гены сыграли роль — и сыграли ли вообще, — он, естественно, не догадывался, а мать молчала. Ничего не сказал ему и отец — Сергей Сергеевич Осетров, чью фамилию и отчество Женя носил с детства.