Фридрих Хеер – Священная Римская империя. История союза европейских государств от зарождения до распада (страница 61)

Смерть Максимилиана вызвала непритворное горе в обоих лагерях империи. Протестанты и католики скорбели о нем, как об «отце» и «брате». Своим девизом он взял da pa-cem patriae (дам мир отечеству). Он правильно понимал его: в эпоху непрекращающейся войны, «холодной» и «горячей», задача государственного деятеля состояла в том, чтобы дать мир, а не постоянно требовать его от других.

По мнению Максимилиана, его наивысшим долгом правителя было улаживать серьезные политические конфликты в границах своих территорий и примирять народы. Он также был заинтересован в реформировании католицизма и считал любые усилия в этом направлении частью своего долга. Он составил план, как дать своим подданным-протестантам независимый церковный порядок, и пригласил профессора из Ростока Давида Читрея разработать детали. Заключенный в 1571 г. договор обеспечил государствам Нижней Австрии свободу религии на своих землях и в своих замках. Пример Вены и страх перед турками убедили брата Максимилиана Карла принять такое же уложение и на своих территориях, хоть он и симпатизировал духу контрреформации. Лютеране и кальвинисты, приезжавшие из Германии, были удивлены и встревожены «разнузданной свободой», царившей на австрийских землях, свободой, которая как магнит притягивала религиозных нонконформистов всех мастей.

Тем не менее еще до конца века контрреформация победила; она оставила глубокие раны, особенно в Штирии и Верхней Австрии, которые не зажили полностью даже в XX в.: и не совпадение, что движение Los-von-Rom («отдельное от Рима») и национал-социализм так распространились в Австрии, где сердца людей были затуманены криптопротестантизмом и тремя веками сопротивления оси Габсбурги – Рим.

Как императору и человеку, понимающему ужасающую угрозу религиозно-политической гражданской войны, Максимилиану пришлось занять твердую позицию по двум самым страшным событиям в европейской истории: жестокому подавлению Испанией восстания в Нидерландах и Варфоломеевской ночи. Взрыв насилия в Нидерландах, бушевавшего пять дней (14–19 августа 1566 г.), привел к разрушению сотен церквей и монастырей и гибели тысяч культурных ценностей. Испанцы послали герцога Альбу отомстить. В письмах из императорского двора в Вене в Мадрид и Брюссель содержатся мольбы действовать милосердно, так как жестокое обращение могло закончиться тотальным уничтожением. Максимилиан написал своему двоюродному брату Филиппу II 9 июля 1567 г., убеждая его, что лишь милосердие может предотвратить «уничтожение мирных, хороших земель и опустошение больших и процветающих торговых городов»; милосердие, по его утверждению, более соответствует «вечному всемогуществу Божию», чем «суровому высокомерию».

Венский двор пришел в смятение, узнав об аресте графов Эгмонта и ван Горна. В этой ситуации Максимилиан попросил одного-двух выдающихся дипломатов, на которых он мог положиться, выступить в роли посредников и миротворцев. Среди них был граф Хогстратен – близкий друг Вильгельма Оранского, который поддерживал контакт с Максимилианом через Вратислава Пернштинского – рыцаря ордена Золотого руна (выбран в Антверпене в 1566 г.) и был принят как друг не только нидерландцами, но и испанскими аристократами. Вратислав Пернштинский, как и Эразм, мог курсировать между этими двумя разделенными мирами. Он представлял Максимилиана в Мадриде на торжествах по случаю третьего бракосочетания Филиппа II и дочери Максимилиана, после чего поехал в Блуа, чтобы поговорить с королем Франции Франциском II.

У Филиппа имелись информаторы среди чешской знати, которые подробно информировали его о политической и религиозной ситуации в Богемии. Давление, оказываемое им на Максимилиана, который уже был его шурином, а теперь стал его тестем, с целью навязывания контрреформации в Богемии, вполне могло привести там к началу Тридцатилетней войны. Но Максимилиан выдержал это давление тем более стойко, что и сам он, и весь его двор были возмущены вестью об аресте и заключении в тюрьму испанского кронпринца Дона Карлоса и казни Эгмонта и Горна, несмотря на неоднократные просьбы императора о помиловании. По-видимому, Дон Карлос планировал бежать из Испании и, возможно, найти себе убежище при венском дворе, так как он был обручен с дочерью императора Анной. Охваченный смятением, Максимилиан размышлял, следует ли ему лично ехать к Филиппу, чтобы просить за Дона Карлоса и Нидерланды. Вопрос о том, как Дон Карлос встретил свою смерть – был ли он убит или казнен – остается открытым. Также неизвестно, был ли он на самом деле, как ходили слухи, обвинен в заговоре совместно с нидерландцами и французскими протестантами. Его судьба была общей трагедией кронпринцев. Французский посол Фуркево написал 12 сентября 1567 г.: «…отец ненавидит своего сына не меньше, чем сын – отца». Для Филиппа II, который благоговел перед своим отцом Карлом V как святым, это было особенно острой трагедией, и смерть его сына давила на него всю его оставшуюся жизнь. Две пьесы, написанные на закате Священной Римской империи, «Дон Карлос» Шиллера и «Эгмонт» Гёте, придают драматическую форму этим двум трагедиям, которых Максимилиан изо всех сил стремился избежать. Постановка «Дон Карлоса» при абсолютистском, полуабсолютистском или тоталитарном режимах дает зрителям понять, что призыв к свободе мысли, который Шиллер вкладывает в уста маркиза де Поса: «Sire, geben Sie Gedankenfreiheit», должен быть их собственным боевым кличем, призывающем к свободе.

Император был не меньше потрясен резней гугенотов в Париже и по всей Франции, которая произошла в августе 1572 г. (Варфоломеевская ночь). Испания и Франция ликовали и радовались этому уничтожающему удару по «еретикам». Это ликование, а также ретроспективное ликование некоторых католиков в XIX в. по поводу этого события побудило английского историка – лорда Эктона (католика) сделать такое замечание: «…когда толпа убивает – это убийство; когда король убивает – это убийство; когда папа убивает – это убийство». Максимилиану было мучительно сознавать, что «банда убийц» была его сородичами, и в письме, написанном его собственной рукой электору Саксонии, датированном 13 декабря 1572 г., он называет эти массовые убийства позором, о котором французы еще горько пожалеют. Вдова несчастного Карла IX, которая была номинальной правительницей Франции (реальной правительницей была его мать Екатерина Медичи), позднее поселилась в Градчанском дворце в Праге, где по ее распоряжению была построена часовня Всех Святых. В качестве искупления за резню она основала дом для конгрегации сестер Святой Дороти в Вене. Император Иосиф II передал здания протестантам, и они по сей день являются духовным центром австрийского протестантизма.

«Ход событий в мире противоречит всякому разуму», – заметил Максимилиан послу Венеции Микьелю. Император неуклонно выступал в поддержку политики сдержанности и мира посредством переговоров, но его советы везде встречали глухие уши, особенно в Германии. Больше всего его встревожило то, что две главные контрреформаторские державы – Рим и Испания – придавали больше значения уничтожению еретиков, чем организации отпора туркам. Как с горечью заметил его вице-канцлер Засиус, папа (Пий V) не дал ни цента из гарантированного ему турецкого налога, а использовал эти деньги на постройку здания для инквизиции. Все, что сделал папа, это поднял «ненужный шум» в Германии и христианском мире.

Максимилиан надеялся вернуть «дерзкого епископа Рима» (как он назвал его в разговоре с английским послом на Шпейерском рейхстаге) на апостольскую стезю. В Риме даже опасались, что этот племянник Карла V планировал второе sacco di Roma. И хотя Рим и Испания отвергли его политику примирения с протестантами в империи, Максимилиан упорно вел ее на своих собственных территориях. Он укорил Георга Эдера – имперского Reichshofrat и университетского профессора – за его Evangelische Inquisition (1573) – злую сатиру на протестантов и «придворных христиан» (богословы при дворе, которые не хотели быть ни лютеранами, ни папистами, а «просто» христианами) и приказал изъять этот памфлет из обращения. Император защищал своего женатого исповедника и свою собственную практику получения причастия в обоих видах – за что его постоянно упрекали в Испании, – используя тот аргумент, что его отец Фердинанд боролся за обе уступки на Тридентском соборе.

Главной заботой в Восточной Европе была борьба с турками, и здесь Мадрид и Вена тоже имели резкие разногласия. Максимилиан предпочитал иметь в союзниках поляков, в то время как Филипп II стремился к союзу с Россией и, возможно, в конечном счете с Персией. Филипп отправил посланником в Россию Фахарда; на обратном пути Максимилиан задержал его в Праге (1571–1572). Иван IV Грозный тем временем нащупывал почву для переговоров с турками, и поляки соответственно предупредили испанских и немецких производителей оружия, чтобы они не экспортировали немецкое оружие в Россию. Связь между Россией и Германией представляла огромную опасность для Польши, каковой она оказалась много веков спустя, когда генерал Веймарской республики Шект, стремившийся уничтожить Польшу, попытался соединиться с Красной армией. Отношения Максимилиана с Польшей являются одним звеном в цепи австрийской политики по отношению к Польше, которую Мария Терезия по-прежнему считала хорошей политикой для Европы. Король Польши Сигизмунд II был дважды женат, и оба раза на представительницах рода Габсбургов. После его смерти в 1572 г. Максимилиан попытался добиться для себя польской короны, но поляки избрали королем Карла Анжуйского. Для Парижа это избрание стало важным шагом на пути превращения Франции в «европейскую монархию» и получения для Франции императорской короны.