Без Милана – и Генуи – у империи не было надежды на установление своей власти в Средиземноморье. Более того, трио Милан – Неаполь – Сицилия дополняло старую каталоно-арагонскую политику со средиземноморским уклоном, которая вследствие открытий Колумба теперь расширилась и превратилась в «битву за Атлантику». Флотилии Карла в Атлантике и Средиземноморье постоянно подвергались нападениям и грабежам со стороны французских, турецких и мавританских кораблей. С 1521 г. испанцы прибегли к системе конвоирования судов, усиленной кораблями, патрулировавшими побережье между Гибралтаром, мысом Святого Винсента и Азорскими островами. Вооруженные скоростные суда были наготове, чтобы преследовать пиратов, особенно французских, которые затаились в засаде в ожидании кораблей с грузами серебра. Нормандский пират Жан Флёри, который в 1522 г. разграбил сокровища Монтесумы, закончил свою жизнь на виселице, осужденный на смерть Карлом V.
Император рассчитывал на эти сокровища из Америки для финансирования своей политики в Европе. Пора расследовать, каковы были цели этого худощавого, болезненного человека, который был римским императором, королем Испании и герцогом Бургундским, и особенно раскрыть, какое именно толкование он придавал «империи» и своим обязанностям, вытекающим из его разнообразных полномочий.
В своем политическом завещании (датированном 18 января 1548 г.) Карл V призывал своего сына Филиппа II никогда не забывать о Бургундии (nuestra patria – нашей родине): отсюда и борьба с королем Франции, который хотел забрать себе Бургундию. Но это цепляние за Бургундию также заметно содержит элемент «имперского романтизма» и универсалистской имперской идеологии, связанной с Данте. Когда Карл утверждает, что мира в мире можно достичь только благодаря существованию императора как верховного монарха (правителя), он ставит себя в один ряд с Данте и представлением об империи, существовавшим при сицилийском дворе Гогенштауфенов времен Фридриха II. Согласно этой точке зрения, imperium – Священная Римская империя является единственной гарантией мира в мире, единственным защитником церкви и христианства. Неудивительно, что в юности Карл тесно общался со многими поклонниками Данте, в частности Меркурино Гаттинарой – своим политическим наставником и пожизненным советником, который был родственником Данте и поборником его De Monarchia. Эразма попросили для имперской пропаганды выпустить новое издание этого парадигматического изложения римско-итальянско-имперской идеологии, но он отказался.
Точно так же, как бургундцы, главными выразителями этой имперской идеологии при дворе Карла были итальянские и испанские гуманисты, последователи Эразма. Концепция Рима как фактора обеспечения мира в мире уходит корнями в стоицизм императора Марка Аврелия, который умер в Вене. Тициан нарисовал Карла V как нового Марка Аврелия; Ариосто в «Неистовом Роланде» приветствует его как наследника и преемника христианского рыцарства Карла Великого. Применительно к Карлу V Ариосто адаптирует текст, обычно приберегаемый для Христа или папы римского: «E vuol che sotto a questo imperatore – Solo un ovile sia, solo un pastore». Когда один император правит (Карл V), тогда занимается заря мира; одно стадо – один пастух.
Этот идеологический «империализм» оказал огромное влияние и в Англии, и во Франции. Тюдоры полагались на имперскую традицию Каролингов – Оттонов – Гогенштауфенов, недавно возрожденную Карлом V, в своей борьбе с папой. Королева Елизавета прославляется как Астрея – дева, вводящая в золотой век. В своей поэме Faerie Queene («Королева фей») Спенсер присваивает евангелие мира Ариосто, которое тот адресовал Карлу V, и применяет его непосредственно к Елизавете. На деревянной гравюре того времени изображена королева между двумя колоннами: это Геркулесовы столбы, которые перешагнул Карл V в своем девизе Plus Ultra («Дальше предела»). Таким образом, одну черту английского империализма можно проследить до религиозно-политического империализма круга, сложившегося вокруг Карла V.
Французские публицисты (Дюбуа, Постель, Бруно, Кампанелла) провозглашали «всехристианского короля» истинным преемником Карла Великого: он был dominus mundi, призванный править христианским миром. Таким образом, в XVI в. у итальянцев были два императора-спасителя на выбор: император и его французский подражатель. Луиджи Аламанни перенес прославление императора, автором которого был Ариосто, на короля Франции (в поэтическом романсе «Жирон иль Кортез», который он посвятил сначала Франциску I, а затем Генриху II). Во Франции влияние идей и тенденций, имевших хождение при дворе Карла V, почти не получало научного изучения, но главные указатели на него достаточно ясны: многочисленные имперские символы на виду у всех при торжественном вступлении Карла IX в Париж в 1571 г.; «Франсиада» Ронсара, в которой он представляет Карла IX как нового Августа; адаптация Карлом IX двух имперских колонн для своего собственного девиза. Томмазо Кампанелла – монах-доминиканец неортодоксальных взглядов, который провел много лет в страданиях в тюрьме в испанском Неаполе, выдвинул фигуру папы на роль всемирного монарха; позднее он перенес свое предпочтение на короля Испании и, наконец, бежав во Францию, – на короля Франции. Юность Кампанеллы совпала с ростом господства Испании в Европе; незадолго до его смерти родился ребенок, в лице которого Кампанелла приветствовал будущего «короля-солнце». Этим младенцем был Людовик XIV, по происхождению гораздо больше испанец, нежели француз.
Представления об империи, циркулировавшие в кругах при Карле V, имели сильное влияние в Европе и двух Америках. Но что думал сам Карл? Современная научная мысль ясно дает понять, что при формировании своей политики он не просто подписывался под идеями и теориями Гаттинары и итальянских и испанских гуманистов.
Девиз Plus Ultra, который молодой Карл выбрал для себя в 1517 г., может показаться прямо противоположным девизу Ne Plus Ultra древности. В Древнем мире люди, которые отваживались зайти за Геркулесовы столбы, поворачивались спиной к Средиземному морю – древней колыбели цивилизации, которую человек окружил кольцом своих богов и артефактов; за Геркулесовыми столбами лежала смерть и царили демоны. В 1552 г. Лопес де Гомара посвятил императору первую историю Америки – свою Historia General de las Indias, в которой он приветствует открытие Новых Индий (Америки) как величайшее достижение со времен Сотворения мира. Вероятно, когда Карл выбрал себе девиз за тридцать пять лет до публикации этой книги, он сделал это в духе рыцарских устремлений. Его дух был далек от «Нового Света» и так же далек от идеологии, позднее столь хорошо разработанной, которая представляла его как нового Геркулеса – императора, способного побеждать чудовищ, выпущенных на свободу в его времена, и (в стоико-христианской традиции) самого себя. К этому последнему принципу – победе над самим собой – император относился очень серьезно. Но империалистический принцип он с презрением отвергал; он не желал быть или становиться всемирным монархом в глобальном масштабе, а еще меньше – хозяином-тираном порабощенных народов.
«La monarquia universal es tirannia» – всемирная монархия есть тирания. Но идея всемирной монархии уже захватила Фердинанда Католика и была пространно изложена в интересах молодого Карла в «Завещании» католических королей и даже еще понятнее в Relaciуn del ideario politico de Fernando, составленном министром Фердинанда Педро де Кинтана. Центральное место в его изложении занимает мысль о том, что среди христиан должен воцариться мир, чтобы они могли вести войну с неверными. Фердинанд и его единомышленники обвиняют французов в стремлении ко всемирной монархии для себя.
При Карле V епископ Мота и его круг поддерживали ту точку зрения, что верховная власть Священной Римской империи осуществлялась только над отдельными, автономными королевствами и территориями. Речь не шла об умножении имперских владений путем политики экспансии, а скорее об уважении и сохранении того, чем она уже владела, и возврате законными средствами и путем справедливой войны любых прав и владений, которые она утратила. В обращении к Consejo Real (Королевский совет – исп.) в Мадриде в 1528 г. Карл называет князей, стремящихся к чужеземным завоеваниям, тиранами. Сам он собирался отправиться в Италию, но не для того, чтобы угнетать другие народы («tyrannizer los pueblos») и аннексировать иностранные территории. В ноябре 1529 г. у императора состоялся важный разговор с венецианским послом Гаспаро Контарини, в котором были упомянуты циркулировавшие слухи о том, что он нацелился на всемирную монархию. Карл сказал, что это клевета, фальшь которой он намерен доказать. В апреле следующего года по возвращении из своего успешного военного похода в Тунис он заметил папе римскому: «Некоторые говорят, что я хочу стать правителем мира. Мои идеи и достижения доказывают обратное: я намерен воевать не с христианами, а c неверными и хочу увидеть Италию и христианский мир, живущих в мире, чтобы каждый человек владел своим имуществом».
Лозунг «Каждому – свое» был тем идеалом, который подталкивал Карла воевать с Франциском I и заставил его в оставшуюся часть жизни вращаться в роковом колесе войн с Францией. Как он мог поступить иначе, когда король Франции хотел лишить его собственного старого бургундского наследства и отказывался отдать земли, которые по праву принадлежали Священной Римской империи?
