Фридрих Горенштейн – Раба любви и другие киносценарии (страница 30)
— Завтра ночью будет один нелегальный просмотр. Только...
Ольга рукой прикрыла ему рот и быстро несколько раз перекрестилась.
— Как мне одеться? — шепотом спросила она.
— Да какая разница, милая! — засмеялся Потоцкий. — Я за вами заеду в час ночи.
— Я оденусь очень, очень скромно, чтобы меня не узнали, — пообещала она и тоже засмеялась.
Мимо промчался грузовик с солдатами. Они орали песни. Ольга и Потоцкий стояли друг против друга. Пыль медленно оседала.
— Ольга Николаевна, — Потоцкий взял Ольгу за плечи. — Помните, вы однажды просили меня научить вас здесь жить...
Ольга кивнула.
— Я не могу научить вас, как здесь жить. Но я знаю, что чтобы вообще русскому жить — ему нужно жить только здесь!..
Потоцкий замолчал. Ольга мгновение смотрела ему прямо в глаза, а потом крепко поцеловала его в губы. И пошла к морю.
Потоцкий изумленно смотрел ей вслед, не в силах выговорить ни слова.
Ольга, не оборачиваясь, помахала ему рукой.
В ванной стояли плеск и визг.
Ольга и ее мать купали расшалившихся девочек.
— Мама, а когда мы поедем? — спрашивает раскрасневшаяся Катя.
— Скоро. Маша, перестань брызгаться, — прикрикнула Ольга на младшую.
— Мама, а мы на пароходе поедем или на поезде?
— Я еду на пароходе! Я еду в Париж!.. Я еду на пароходе!
— Катя, перестань, тебе говорят, — сердито сказала Ольга. — Мама, ну возьми их.
Девочки с головой залезли под одеяло, хихикали там, возились. Мать Ольги накрыла постель шубой, платком, еще одной шубой. Девочки шептались под кучей пестрых тряпок, смеялись.
Ольга смотрелась в зеркало. Вошла мама. Остановилась, глядя на Ольгу в зеркало.
— Мама, я очень постарела?
— Да ты что? Ты молодая, красивая, — Любовь Андреевна обняла ее за плечи.
Откуда-то донесся тоскливый собачий лай.
— Как собака воет! — поморщилась Ольга.
Она отошла, села на край ванны.
— В номере под нами. Сегодня уехали за границу... А собаку оставили...
Ольга молчала, глядя в пол.
— Я потихоньку начала укладываться. — Она села на стул против Ольги. — А ты все одна, одна дома.
— У меня сегодня свидание! — улыбнулась Ольга.
Она рассеянно вертела в руках какой-то флакон.
У Любови Андреевны навернулись слезы на глаза.
— Мама, он прекрасный, умный, красивый и смелый, как в фильме «Весна навечно».
Ольга улыбалась, чтобы самой не расплакаться.
Рука Ольги держит флакон...
Во дворе кинофабрики в автомобиле сидела Ольга. Было тихо и темно. Ольга настороженно разглядывала двор, который так хорошо знала днем и впервые увидела незнакомым и странным ночью. За ее спиной чиркнули спичкой. Ольга вздрогнула и обернулась. Свет спички осветил худощавое лицо молодого человека. Он прикурил.
— А я вас знаю, — улыбаясь сказала Ольга. — Вы в буфете работаете, в парке. Мы с дочками лимонад у вас в жару пили.
Ольга протянула ему руку.
— Ольга.
— Иван.
Он пожал ее холодную руку.
— Я тоже могу сильно жать, — Ольга изо всех сил сдавила здоровенную ручищу Ивана. — Сильно?
Иван смущенно улыбнулся, но не ответил.
Было видно, как за стеклянной стеной павильона быстро прошел человек сверху вниз, вышел во двор и направился к машине.
— Ольга Николаевна, нас ждут!..
Потоцкий подошел к машине.
— Идемте, товарищи! — негромко сказал он в темноту.
Ольга вышла из машины и пошла за Потоцким к павильону. За ними пошел Иван, от дерева неслышно отделился еще один человек, из темноты кустов показались двое, с качелей спрыгнул неслышно высокий в офицерской форме. Все скрылись за стеклянной дверью павильона.
Они вошли в просмотровый зал. Плотный мужчина в тужурке, сзади него огромного роста матрос, затем болезненного вида человек со светлыми усами и бородой, в офицерской форме.
Вошла Ольга, остановилась в дверях. За ней — Потоцкий.
— Товарищи, — сказал Потоцкий, — это Ольга Николаевна, она спасла пленку, которую вы сейчас видите... Ей можно доверять... А это мои друзья, — представил он мужчин.
— Ну, что ж, — сказал мужчина в тужурке, — если ты ручаешься...
— А она предупреждена о последствиях? — спросил офицер болезненного вида. — О том, что случится, если...
Он недоговорил и посмотрел на Ольгу. Она встретилась с ним взглядом, и на мгновение ей вдруг стало страшно.
Ольга растерянно посмотрела на Потоцкого.
— Садитесь, товарищи, — волнуясь, сказал Потоцкий. — Сначала посмотрим последний материал и все, что удалось снять за это время.
Голос Потоцкого комментирует происходящее на экране:
— Огромная очередь женщин и детей у хлебного магазина... Пустующий завод... Голодающие, распухшие дети...
Демонстрация рабочих в городе. Над толпой виден человек, который что-то яростно говорит. Это тот самый, убитый потом на улице.
Солдаты прикладами разгоняют демонстрацию.
Из здания кинотеатра выводят улыбающегося человека, проводят его сквозь толпу. Бьют его о витрину, витрина разбивается, человека бросают в кузов грузовика. Толпа напуганно смотрит. Над ней — огромная афиша, на которой Ольга и Александр Максаков.
Под конвоем ведут крестьян, закованных в кандалы. Лица у людей изможденные... Привязанные к деревьям люди... Повешенные... Солдаты целятся, белый офицер машет рукой, вздрагивают и падают на землю расстрелянные... Стоят за оградой женщины с детьми на руках, плачут... Лежат на земле убитые люди... Крестьянин с молодым лицом не моргая смотрит в небо, около лица крестьянские сапоги...
Пленка кончилась, но аппарат продолжал работать.
— Что ж, — тихо сказал мужчина в тужурке, — надо нам немедленно переправить эту пленку в Москву... Европа орет о наших зверствах... Пусть посмотрит это!