Фридрих Горенштейн – Раба любви и другие киносценарии (страница 27)
— Александр Александрович, мне так неудобно.
— Хорошо, изогнись еще, терпи... Стоп! Прекрасно!
Три светильника по очереди гаснут.
Жуков пошел поправлять грим. Мадам Дюшан пила из термоса, принесенного ей Стасиком, чай и говорила с ним о чем-то. Ольга упала в кресло, взяла газету и накрыла ею лицо. Она была не в духе. Потоцкий разряжал камеру. Тапер пошел курить.
Калягин встал, прошелся по павильону:
— По-моему, прекрасно! — сказал он, потирая руки.
Ольга сдернула с лица газету.
— Да что прекрасно?! — раздраженно сказала она. — Неужели вы не понимаете, что все это неправда! Чушь какая-то!
Южаков сидел у себя в конторке, под самым потолком павильона. Он что-то писал.
— Какая правда, Ольга Николаевна? — не отрываясь от бумаг, сказал он. — Прежде всего красота... Остальное все максаковщина... Забудьте... Он нас забыл... А мы его забудем...
— При чем тут Максаков? — вскочила неожиданно Ольга. — Он пуст, как барабан! Он — манекен!..
— Ну, не соглашусь с вами! — покачал головой Калягин. — Все-таки это один из интереснейших артистов! И вы как-никак должны быть благодарны ему!..
Он сел в кресло.
— Я?! За что?! — Ольга уже не могла сдержать себя. — Когда я начала с ним сниматься, я уже имела огромный успех в ваших фильмах! Это он должен быть мне благодарен за то, что я с ним снималась! Ничтожество! Ноль!..
Она вдруг разрыдалась.
Потоцкий стоял, опустив голову и о чем-то задумавшись, около камеры.
Южаков перестал писать и смотрел вниз.
Все смотрели на Ольгу. Наступила неловкая пауза.
Потоцкий стал заряжать камеру пленкой.
Один только сценарист сидел согбенный над бумагой и строчил что-то.
Калягин встал с кресла, направился было к Ольге, но она отвернулась от него, и Калягин медленно пошел к окну. Отдернул занавеску.
— Так что, Александр Александрович, зовем Канина? — спросил со своего места Южаков.
Калягин, глядя в окно, пропел:
— Ту-ру-ру-ру...
— Слава богу, — донесся голос Южакова.
К Калягину тихо подошел сценарист.
— А может быть, так... — заговорил сценарист. — Она идет по городу...
— Ему расскажите... — перебил его Калягин и кивнул в сторону Южакова.
Сценарист обернулся.
— У меня есть предложение, — робко сказал он.
— Да, да... — Южаков продолжал писать.
Сценарист вышел на середину павильона.
— Героиню подбирает на улице восточный вельможа... — стал кричать он наверх. — Этот богач разительно похож на Владимира Ф.
Южаков перестал писать, слушал сценариста.
— Он увозит несчастную в свой дворец, там она вкушает райские сладости и чувственные наслаждения Востока.
— Молодец литератор! — закричал Южаков и швырнул ручку на стол. — Вот это другое дело!
Он вскочил с кресла, открыл окно.
— Господин Фигель! Ищите Канина!..
На залитом солнцем дворе стоял Канин и ослепительно улыбался:
— Ты кликнешь, себя не заставлю я ждать! — пропел он и приподнял шляпу.
Потоцкий и Ольга ехали в машине. Ольга ела бутерброд.
— Я не могу больше так, — говорила она. — Все вокруг чем-то заняты, я ничего не понимаю! Это ужасно! Что-то делаем, мучаемся — никому это не нужно. Боже! Как я устала от всего!.. Все временно, все на бегу...
Она хлебнула из бутылки молока.
— Так жить невозможно. Я известная актриса, мне двадцать шесть лет. Ну имею я право хотя бы ванну вечером принять после работы?! В гостинице уже неделю нет горячей воды! Ночью холодно. Спим с мамой и девочками в одной постели. Нет, к черту все! В Париж! — она раздраженно откусила от бутерброда.
Потоцкий произнес:
Это Тютчев. Я не могу давать вам советов, Ольга Николаевна, вы женщина, вы актриса. А новый мир тревожен и беспокоен, и только тот останется с ним, для кого тревога и беспокойство — смысл жизни. Максаков это понял.
Ольга резко повернулась к Потоцкому.
— Опять?! — воскликнула она. — Да что вы с ним носитесь? Он никто! Понимаете?
— Может быть, — сказал Потоцкий, — но вы любите его, Ольга Николаевна, и страдаете от того, что он остался, ваше самолюбие смертельно ранено.
Ольга захохотала и выбросила недоеденный бутерброд.
— Да вы просто глупы, как и все, — насмешливо сказала она.
В зеркальце Потоцкий видел, как ободранные мальчишки затеяли драку из-за хлеба, выброшенного Ольгой.
— Оглянитесь, — сказал он.
— Что это?
Потоцкий не ответил. Ольга смотрела на дерущихся детей и вдруг сказала:
— Я не могу здесь жить. Научите меня. Я хочу понимать все.
Потоцкий резко затормозил. Солдаты и какие-то штатские прогоняли публику на тротуар.
— Назад! — заорал Потоцкому пробежавший солдат. — Закрыто!
Машина остановилась. Потоцкий приподнялся из-за руля, но тут же сел и быстро включил скорость.
— Что там? — Ольга с любопытством взглянула, но вдруг разом побледнела.
На мостовой лежал мертвый человек. Тот самый, которого они прятали на кинофабрике несколько дней назад.