Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 49)

- Куда вы следуете, уважаемые гости?

- Мы следуем в Маньчжурию, - ответил я, - но хотим прий­ти туда мирно. Мы белые, уходим от преследования большевиков.

- Белые, красные, - закудахтал по-куриному китаец, - всю­ду война. Раньше я получал жалованье из Урги. Но теперь, когда в Урге правит великий вождь монгольского ю рода Сухэ-батор, я не получаю жалованье, живу с огорода. Мы с моими служащими рабо­таем с рассвета до ночи на огороде.

Я слез с коня и приказал казакам спешиться.

- Пока будут вестись переговоры с китайскими властями, мы разобьем здесь лагерь, - сказал я, - дашь нам овощей и других продуктов, мы заплатим.

- Я бедный человек, - закудахтал китаец, - я живу с огоро­да. Ежедневно я собираю в русских хуторах помет животных, золу, обрезки овощей и бросаю их на грядки.

- Ты хочешь аванс? Доктор, выдайте ему аванс.

Доктор, который одновременно исполнял обязанности каз­начея, отсчитал деньги, достав их из кожаного мешка. Китаец пере­считал ассигнации и заодно сгреб серебряные монеты.

- Очень хорошо, - сказал он, - я бедный человек, я собираю также листья, коренья, падаль, гнилую рыбу, кости, остатки волос от бритья - все-все, что у вас останется, дорогие гости, отдавайте мне.

Он что-то сказал одному из своих сыновей.

- У него нехорошие глаза, - шепнул мне доктор, - надо быть с ним осторожным. Он, безусловно, связан с китайцами на той сто­роне и может привести сюда китайских солдат.

- Возможно, - ответил я, - надо выставить караул. Я слы­шал, что одиноких беглецов или мелкие группы белых офицеров и солдат китайцы старательно вылавливали, чаще убивали на месте, иногда бросали в тюрьму. Но мы все еще представляем собой гроз­ную силу в несколько сот хорошо вооруженных всадников с пуле­метами. К тому же теперь Монголию заняли красные и Чжан Долин должен видеть в нас своих прямых союзников.

Опять появился улыбающийся китаец.

- Дорогой главный гость, - сказал он мне, - я хочу вам кое-что показать. Сюда, сюда, дорогой главный гость, - улыбаясь, он повел меня за фанзу и указал на большую отхожую будку. На ней большими красными буквами было по-монгольски, по-китайски, по-анг­лийски и по-русски написано: “Счастье тому, кто вошел”.

- Когда вам и другим дорогим гостям потребуется, приходите сюда посидеть.

Как раз во время нашего разговора двое сыновей китайца черпалом таскали из отхожей будки содержимое ведрами.

- Ца Ши, вы великий огородник, - сказал я и поспешил уйти.

147. Сцена

Второй наш мирный день был очень солнечным и теплым.

Мы разбили лагерь на берегу маленькой горной речушки, впадав­ шей в озеро. Солдаты отправились купаться, стирать белье и одеж­ду. Слышался их смех и веселые голоса. Вскоре земля вокруг была усеяна яркими желтыми, красными, синими и зелеными пятнами простиранного белья, расположенного на траве для просушки. По­всюду навалены были горы седел и амуниций. Ряды винтовок в бе­зупречном порядке составлены в пирамиды по пять штук. Над дву­мя полевыми кухнями, захваченными нами у красных, в небо подни­мался голубой дымок. Весеннее солнце мягким покровом окутыва­ло все вокруг. В целом картина производила впечатление полногомира и покоя.

За долгие месяцы я не брал в руки никакой книги и теперь решил воспользоваться передышкой и почитать. Но едва я раскрыл лермонтовский томик, как вошел дежурный и доложил:

- Ваше благородие, в кустах найдены два скелета в форме русских кавалерийских офицеров.

Отложив книгу, я вышел и пошел к кустарнику.

- Гляжу, блестит что-то, - говорил казак, по всей видимо­сти нашедший мертвецов, - думал золото, а это золотой погон.

Во внутреннем кармане истлевшего мундира одного из мер­твецов оказался старый бумажник, содержавший портрет красивой женщины и письмо, сплошь размытое. Сохранилось лишь несколь­ко слов. “Живы, слава Богу” ,- прочел я с трудом. И в другом месте:

“волнуемый воспоминаниями”.

-Думаю, китаец убил, - сказал один из казаков, - убил и ограбил.

- Привести сюда китайца, - приказал я.

Привели китайца.

- Кто это? - спросил я его.

- Не знаю, главный дорогой гость, - испуганно кланялся китаец.

- Ты убил?

- Не я, дорогой главный гость. Китайские солдаты убили. Они злы на русских из-за белого генерала.

- Какого генерала?

- Один русский генерал, его имя Унгерн, бежал со своей родины и объявил Китаю войну. Он установил власть Богдо Гэгена и перебил столько китайцев, сколько встречал на своем пути. А те­перь этот белый генерал тоже умер и показал закон непостоянства.

- Откуда ты знаешь, что он умер?

- Газеты читал, дорогой главный гость, у меня в таможне много газет. Русские газеты, немецкие газеты, английские газеты, японские газеты. Раньше газеты везли из Харбина в Ургу и из Урги в Харбин. Русские фирмы, японские фирмы, немецкие фирмы, анг­лийские фирмы брали у меня газеты. Теперь при новой власти газе­ты лежат, никто их не берет. Жалованья нет, живу огородом.

- Где газеты?

- Пойдемте, пойдемте, дорогой главный гость, - обрадован­но говорил китаец, оправившись от испуга. - Я покажу.

-Что ж, ваше благородие, китайца живым оставлять? - спро­сил один из казаков. - Ведь он убийца.

- Сейчас не время ссориться с китайцами, - ответил я. - Хватит нам лить крови. Если китаец виноват, то Бог его покарает.

- Пойдемте, пойдемте, дорогой главный гость, - суетился китаец, - убил не я, убили китайские солдаты. Страх, как много пе­ребил русский генерал китайских солдат. Они валялись тут на солн­цепеке, и птицы слетались к ним со всего мира. Бедные, глупые люди - эти китайские солдаты. Дорогой главный гость, из хорошего железа гвозди не делают, делают из худого. Доброго человека в солдаты не берут, берут худого.

Говоря без умолку, китаец привел меня в маленькую камор­ку, сплошь заваленную пачками старых газет. Тут были харбинские эмигрантские, советские, немецкие, китайские, японские. Я выбрал несколько газет, где говорилось о суде и казни барона. Газета “Кра­сная Сибирь” писала: “Железная метла пролетарской революции поймала в свои твердые зубья одного из злейших врагов советской власти”. Белоэмигрантская харбинская газета “Новости жизни” пи­сала: “Тысячелетняя кровь барона имела для его палачей особый букет, как старое вино”. Статья в немецкой газете “Берлинер Тагеб-латт” называлась “Как погиб барон Унгерн фон Штернберг” с под­заголовком “со слов очевидца”. В другой немецкой газете, в небольшом листке “Мюнхенер Беобахтер”, который, судя по почтовому штемпелю, выписывался информационным отделом японского на­ционального клуба в Урге, была заметка, подписанная “Альфред Розенберг”, очевидно тот самый друг детства барона. Заметка назы­валась “Барон Унгерн Штернберг, борец с еврейским интернацио­налом”. Она начиналась так: “Он был национал-социалистом еще до национал-социализма”. “Вряд ли барон согласился бы с этим определением, - подумал я, - всякий социализм он ненавидел всей ду­шой потомственного аристократа. Скорей всего, расизм барона был все-таки аристократическим.” Но далее шли слова, которыми барон, пожалуй, остался бы доволен: “Ариец, который с мечом в руке вер­нулся на свою священную прародину, ведомый тайными силами и мистическим голосом крови. Здесь, в гобийской Туле, три тысячи лет назад впервые был начертан знак свастики, символ идеального миропорядка, чье скорое возрождение предвещал барон Унгерн, этот германец в монгольском халате”.

- Неужели садист и изувер действительно умер, - сказала Вера, - просто не верится.

- Он хотел покорить пол-мира, как Чингиз-Хан, а теперь лежит в могильной глине где-то под Новониколаевском, - сказал я.

- Мне кажется, он будет вставать из могилы и сосать кровь, как Дракула. Он снится мне иногда со своими светлыми волосами, маленькой головой - кошмарные сны.

- Да, барон принадлежит к породе воскресающих мертве­цов, - сказал я, - такие злодеи и в могиле не знают покоя. Возможно, он станет персонажем легенд и прочих всевозможных сочинений.

Но мы, белые, должны радоваться его смерти. Служить ему было кошмаром, преступлением против совести, несчастьем для всякого приличного человека. За ним могли идти с радостью только уголов­ные преступники, такие, как Бурдуковский и Сипайлов.

- Ах, не к ночи упомянуто, - сказала Вера и перекрести­лась. - давай лучше думать о пасхальной Всенощной и пасхальном ужине. С той стороны уже доносится звон колоколов. Очевидно, там, в русском поселке, есть православная церковь. Хорошо бы поспеть туда ко Всенощной.

Вера задула свечу, и мы легли, обнявшись. Только теперь, после долгих месяцев похода и боев, начинался наш медовый месяц.

148. Сцена

Но поспать спокойно в эту ночь нам так и не довелось. Где-то в третьем часу ночи казаки разбудили меня.

- Ваше благородие, в подвале у китайца кто-то стонет.

- Кто стонет? - переспросил я спросонья.

- Не знаем, ваше благородие, мы, ваше благородие, в подвал полезли, слышали, китаец там рисовый самогон хранит, полез­ли, а в подвале кто-то стонет.

Я наскоро оделся и пошел вслед за казаками. По шаткой грязной лестнице спустились в темный подвал, освещенный лишь фонарем, который держал один из казаков, и остановились перед маленькой железной, ржавой дверью, откуда, действительно, доно­сились стоны.

- Где китаец?

Приволокли полуодетого китайца.

- Кто здесь?

- Дорогой главный гость, - испуганно кудахтал китаец, - здесь вор. Я таможенник, мне велено хватать воров, которые хотят перей­ти границу.