Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 38)

- Нет, ваше превосходительство.

- Странно, - сказал барон, - я думал, что в петербургском университете, где вы изволили учиться, вас хоть понаслышке знако­мят со всевозможными теософскими идеями. Хотя чего можно ждать от проповедников либерализма, всех этих либеральствующих, жидовствующих профессоров, - с презрением усмехнулся барон.

- Цар­ство Агарты, - назидательно сказал барон, - это страна могущест­венных магов, носителей древней эзотерической культуры, народа, обитавшего некогда на месте нынешней Гоби. После неких геоло­гических катаклизмов, изменивших климат в этой части земного шара, они ушли с поверхности земли, поселились в пещерах под Гималаями и оттуда контролируют весь ход мировой истории через избранных ими народоводителей верхнего надземного царства… Вы записываете, есаул?

- Так точно, ваше превосходительство, - ответил я, делая пометки в блокноте.

- Я просматривал ваши прежние записи и нахожу, что они достаточно точны.

- Ваше превосходительство, вы намерены издать их?

- Да, пожалуй, - сказал барон, - но только после моей смер­ти. Печатать только после моей смерти. Пока я жив, имя мое долж­но быть связано с делами, а не с теориями. Итак, продолжим.

- Речь шла о легендарной Туле, ваше превосходительство, - сказал я.

- Для меня Туле не легенда, - сказал барон, - я надеюсь, что вскоре научная экспедиция нашего германского общества Туле най­дет научное подтверждение тому, что Центральная Азия, Монголия, особенно Тибет, является прародительницей германцев. Тибет - это начало всех начал. В Тибете я вижу потаенное мистическое сердце мира. Обладатель Тибета в конечном итоге обретет власть над всей планетой. Именно здесь начнется строительство нового мира. Здесь и на германских землях. Из всевозможных вариантов, куда мне идти, я выбрал только два: мою германскую родину и мою тибетскую пра­родину. В конечном итоге я все-таки склонен выбрать Тибет.

- Отчего же не Европу, ваше превосходительство?

- По всяким причинам. Путь в Европу лежит через Влади­восток, а я слишком заметная фигура, чтобы раствориться в массе беженцев. Но при самом удачном стечении обстоятельств мне, мо­жет, удастся сохранить жизнь и свободу, но не дивизию. При самом благоприятном исходе я обречен стать частным лицом, прозябаю­щим в нищете и безвестности. Мой друг Альфред Розенберг небо­гат, он сам беженец из России. А стать при нем приживалом я тем более не намерен. Это, Николай Васильевич, можете не писать, - назвал меня вдруг барон по имени-отчеству впервые за все время нашего знакомства.

- У меня нет ведь никаких личных средств. Две смены белья, пара запасных сапог, я беднее последнего мужика. Мое личное имущество в Харбине и на станции Маньчжурия пущено с молотка, чтоб возместить убытки пострадавших в Монголии еврей­ских коммерсантов и китайских купцов. Семьей я не обзавелся. Брак с маньчжурской принцессой чисто политический. Единственное мое сокровище - это власть над двумя тысячами вооруженных людей, пока еще покорных мне. И этот мой капитал я собираюсь использо­вать с наибольшей для себя выгодой.

- Ваше превосходительство, а захваченное у большевиков золото?! - спросил я.

- Это золото мне не принадлежит, - резко оборвал меня ба­рон. - Оно предназначено для борьбы.

- Значит, это государственное достояние?

- Нет, это не государственное достояние, каким был золо­той запас Колчака. Оно не украдено, а завоевано и хранится не в казначействе. Может быть, под землей, может быть, на дне реки, как сокровища Нибелунгов. Я лично не хозяин этого золота. В настоя­щее время я сам, к сожалению, без хозяина. Семенов меня бросил, но у нас остались деньги и оружие. Осталось две тысячи вооружен­ных людей, и я поведу их туда, куда мне подсказывает моя мистиче­ская идея. Никакого разгрома, в дивизии две тысячи человек.

- Однако, ваше превосходительство, у каждого из этих лю­дей есть свои желания, страдания и надежды, - сказал я.

- Я думаю об идее, - резко оборвал меня барон, - о самих этих людях вне идеи я думаю меньше всего. Их личные желания, страдания и надежды мной в расчет не принимаются. И лицо его, апатичное и задумчивое, мгновенно приобрело свирепые и энергичные черты, взгляд яростно засверкал.

116. Сцена

Барон вообще часто переходил от апатии к припадкам пато­логической энергии. Монгольская осень характерна холодными ночами и дневным зноем. Средь дневной страшной жары дивизия продолжала двигаться на юго-запад. Барон, свесив голову на грудь, молча скакал впереди своих войск. На его голой груди, на ярком шнуре висели бесчисленные монгольские амулеты и талисманы. Он был похож на древнего обезьяноподобного человека. Люди даже боялись смотреть на него. Время от времени им овладевали присту­пы бешенства, и тогда он становился попросту невменяем.

Почер­невший от загара, исхудавший, он сумасшедшим галопом носился вдоль растянувшейся в цепи колонны, избивая всякого, на ком оста­навливался его взгляд. Многие офицеры ходили с перевязанными головами. Полковнику Маркову, которого барон вынужден был вновь вернуть из рядовых в начальники штаба, он, придравшись к чему-то, вторично разбил голову ташуром. Перед генеральским ташуром были равны все: от рядового до генерала. Однажды барон избил даже Резухина, застав его греющимся у лагерного костра.

- Я тебя ищу, а ты здесь греешься! - яростно закричал ба­рон.

Произошло столкновение и со мной по поводу, для меня неожиданному. Барон обнаружил в обозе телегу с деревяннымл мо­гильными крестами.

- Откуда кресты? Кто велел? - закричал он.

- Его благородие есаул Миронов, - испуганно ответил ездовой.

- Есаула Миронова ко мне! - закричал барон.

Я подъехал.

- Ты велел делать кресты?

- Я, ваше превосходительство.

- Здесь, в монгольской степи, дерево стоит дорого! - закри­чал барон. - Деревья необходимы для переправы через реки и боло­та пушек и пулеметов, а ты сколачиваешь кресты? В Монголии во­ все не хоронят мертвецов, предоставляя это делать силам природы.

- Ваше превосходительство, - сказал я, - мы христиане, не буддисты, каждый павший христианин достоин христианского по­гребенья.

- Ах, ты еще пререкаешься! - закричал барон и поднял ташур.

- Ваше превосходительство, - сказал я, положив правую руку на кобуру, - я царский офицер. Если вы меня ударите, я за себя не отвечаю.

Барон молча отъехал прочь, однако не успокоился, ища но­вую жертву. И скоро нашел ее в докторе Клингенберге. Со стороны двигавшихся в обозе госпитальных повозок все время доносились стоны, а иногда вопли раненых. Слышать это было весьма тягостно. Барон приказал:

- Доктора ко мне!

Подъехал доктор на своей маленькой монгольской лошади.

- Отчего раненые у тебя все время стонут? - спросил барон. - Помощи им не оказываешь?

- Ваше превосходительство, у нас ранено сто сорок чело­век, - ответил доктор. - Многие из них тяжело. Запряженные полу­дикими монгольскими лошадьми госпитальные двуколки без рес­сор. Другого транспорта нет у госпиталя. Дорога дурна, с колдоби­нами, камнями и рытвинами. Оттого раненые при движении испы­тывают боль и страдания.

- Дай им наркотики, чтобы замолчали, - приказал барон. - Их стоны дурно влияют на боевой дух войска.

- Ваше превосходительство, - сказал доктор, - страдания от тряски слишком велики, чтобы заглушить их инъекцией наркоти­ков. Если раненые будут оставлены в таких условиях, большинство из них неизбежно умрет. Уже не менее двадцати раненых умерло от истощения. Раненых, по крайней мере, тяжело раненных, надо от­править в монастырский лазарет, где им будет обеспечен нормаль­ный госпитальный уход.

- Об этом поговорим, - буркнул барон. - Сейчас постарай­ся им дать наркотики, чтоб не так сильно стонали.

117. Сцена

Привал дивизия устроила лишь к ночи. Ночь была темная, дождливая и ветреная. Костры гасли от дождя и ветра. После днев­ного зноя люди дрожали от холода. Бурдуковский доложил барону:

- Ваше превосходительство, монголы Бояргуна, которых вы на­ правили, чтоб сдержать наступление красных, сделать это не смогли.

- Потери велики? - спросил барон.

- Потери не велики, ваше превосходительство, - сказал Бурдуковский, - попав под огонь пулеметов, монголы вовремя отсту­пили.

- Попросту разбежались? - сказал барон.

- Так тоже можно сказать, - согласился Бурдуковский. - Не­которые раненые монголы уже прибывают в лагерь.

Ничего не ответив, барон начал молча ходить по лагерю, злой, как сатана. Один из монголов случайно попался на глаза Унгерну.

- Ты чего? - спросил барон.

- Та, ваше превосходительство, та, эта, я ранен.

- Ну так иди к доктору.

- Та…эта… он не хочет меня перевязывать.

- Что? - закричал барон. - Доктора Клингенберга ко мне!

- Ваше превосходительство, - попытался я вмешаться, - мон­гол пьян, говорит ли он правду?

- Молчать! - заорал на меня барон. - Саботажников покры­ваешь?

Доктор явился к барону.

- Ты, мерзавец, почему не лечишь раненых? - закричал Унгерн. - Вот отчего они у тебя стонут.

- Ваше превосходительство, - начал говорить доктор, - я без сна работаю в перевязочной.

- Врешь, - закричал барон и ударил доктора тростью по голове.

Доктор упал. Тогда барон стал бить хрипящего доктора но­гами.

- Ваше превосходительство, - едва сдерживаясь, сказал я, - доктор уже без сознания.