Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 2: Искупление: Повести. Рассказы. Пьеса (страница 9)
Шофер беспрерывно оглядывался и хмыкал. Наконец они остановились у какого-то крашенного в зеленый цвет павильона. За павильоном был кустарник, песчаные холмики и виднелся в промежутке между холмиками двуслойный плоский кусок: желтоватый и чуть дальше, вплотную серебристо-чешуйчатый.
— Ну, до свидания, — сказал молодой человек. — Так вы запишите все… Имущество, мебель. Вот телефон, — он протянул бумажку.
— Спасибо, — сказала Марья Даниловна.
В павильоне-кондитерской Марья Даниловна усадила мать за столик, купила ей размякшее от жары пирожное на картонной тарелке и сказала:
— Ты сиди. Я за лодкой пойду. Смотри, все на тебя оглядываются. С твоими лентами надо заплывать подальше от людей.
В павильоне пировала какая-то перепачканная краской бригада маляров. Они громко хохотали, и кто-то беспрерывно повторял:
— Колбасу режь покрупней, Коля у нас зубастый.
Все они сидели босые, и Клавдия Петровна смотрела на их громадные ступни, глубоко погруженные в песок вместо пола в павильоне был прибрежный желтый песок. Клавдии Петровне вдруг страшно захотелось тоже посидеть босой, и она начала искать, кого бы попросить расстегнуть ей перепонку на туфлях. Неподалеку возилась в песке девочка лет пяти в полосатом сарафанчике. Клавдия Петровна позвала:
— Детка, подойди ко мне.
Девочка подошла и, запрокинув голову, начала смотреть на Клавдию Петровну. У девочки были очень большие синие глаза, а губы перепачканы шоколадом.
— Детка, — сказала Клавдия Петровна, — расстегни мне пуговички на туфлях… Присядь, только аккуратненько, не помни сарафанчик.
Девочка присела, прикоснулась к пуговицам, но петли были очень тугие.
— Один пальчик подсунь под ремешок, а вторым нажимай на край пуговички, говорила Клавдия Петровна.
Девочка пыхтела, наконец ей удалось повернуть пуговицу и воткнуть ее в петлю, пуговица теперь торчала вдоль петли. Клавдия Петровна нажала носком другой туфли на задник, и пуговица отлетела.
— Молодец, — сказала Клавдия Петровна, — умница… Теперь этот… Ты, как Гришенька, хорошая… Возле меня живет мальчик Гришенька, он мне зимой снег в ведерке приносил…
— Тебе ножки болят? — спросила девочка.
— Да, детка, — сказала Клавдия Петровна, — ох, какая ты умница… Кушай пирожное. И дала ей липкое, растекающееся на картонной тарелке пирожное.
В это время появилась женщина в таком же, как у девочки, полосатом сарафане и с такими же голубыми-голубыми глазами.
— Где ты взяла эту пакость? — крикнула она, вырвала у девочки пирожное и кинула его в песок. На песке пирожное имело действительно отвратительный вид, оно сразу покрылось песчинками, точно сыпью, из лопнувшего теста вывалился белый крем, и по нему зашныряли муравьи.
Девочка заплакала, а женщина приподняла ей сзади сарафанчик и сильно хлопнула по розовым трусикам. Девочка вырвалась и побежала, плача, куда-то за павильон.
— Грызло собачье, сказала вдруг Клавдия Петровна и посмотрела на женщину. Она сказала это грубым голосом, просто по-мужски, даже босые маляры заинтересовались.
— Я милиционера позову, — взвизгнула женщина, — вы не смеете. Старая ворона… Вернее, ведьма… Яга, яга…
Быстро подошла Марья Даниловна.
— Что случилось? — испуганно спросила она.
— Эта старушка с вами? — крикнула женщина. — Ваша знакомая, да? Я ее научу.
— Грызло собачье, — вновь повторила Клавдия Петровна, глядя прямо на женщину.
— Мама, — сказала Марья Даниловна. — Разве можно оскорблять людей… Вы извините, у нее склероз…
— Ты, Машка, молчи, — крикнула Клавдия Петровна, — тебя не спрашивают… Ты мне не дочь…
Женщина глянула на одну старушку, потом на другую и вдруг расхохоталась. Она смеялась, придерживая рукой грудь, а потом, так же хохоча, убежала за павильон.
— Я ее знаю, — сказала Клавдия Петровна, — это Надьки-американочки дочь… Они при Николае дом содержали с публичными девками.
— Какие глупости, — сказала Марья Даниловна. — Зачем ты выдумываешь?
— Ты еще сопливая, — сказала Клавдия Петровна. — Ничего ты не знаешь. Здесь реки не было, узенький ручей был. Огороды кругом. А там подальше купальня стояла.
Из-за павильона показались женщина и девочка. Женщина вела девочку за руку, и они не смотрели на старушек, но говорили между собой громко, чтоб старушки слыхали.
— Бабка тебя заставляла ей туфли раздеть, — говорила женщина, — глупая бабка… Покажи бабке попку…
Женщина приподняла сарафан сзади, а девочка наклонилась, выставила зад в розовых трусиках. Потом девочка повернула голову, скорчила гримасу и высунула язык.
— Пойдем, — тихо сказала Марья Даниловна. — Зачем ты раздела туфли… Я только сейчас заметила, что ты босиком. — Марья Даниловна опустилась на колени, надела туфли, поднялась и некоторое время сидела, тяжело дыша. — Зачем ты пуговицы оборвала? — спросила она, но тоже тихо, без крика, скорей даже ласково. — Туфли ведь слетать будут…
Они вышли из павильона и пошли вдоль берега, обе усталые, сгорбленные. Но едва они отошли шагов на двадцать-тридцать, как Клавдия Петровна рассеялась, а потом даже повеселела. Они подошли к серому из шлака забору и вышли в ворота. Здесь уже начиналось поле, все в рытвинах. Слева были огороды, впереди лодочный помост и дощатая будка какой-то небольшой лодочной станции. Марья Даниловна вошла в будку, а Клавдия Петровна уселась рядом на скамейку. Вдали виднелся противоположный берег, и там, вдоль частокола крошечных телеграфных столбиков, изредка поднимались желтоватые облака пыли, минуты через две к городскому берегу подкатывались волны, и лодки, причаленные к помосту, гремели цепями и стукались друг о друга. На помосте, у самого края, сидели две девушки, свесив ноги в воду.
Клавдия Петровна поправила атласную ленту, посмотрела на девушек и улыбнулась. Подошел лодочник с веслами, босой, в закатанных по колени брюках и солдатской гимнастерке навыпуск, без пояса. Рядом с ним шла Марья Даниловна и сердито трясла головой.
— Не положено, — говорил лодочник.
— Я буду жаловаться, — говорила Марья Даниловна. — Вы принадлежите коммунхозу, ведь верно?
— Не положено, — повторил лодочник, — такса тридцать копеек в час. И все. Гребцами мы не обеспечиваем.
Марья Даниловна махнула рукой, повернулась и подошла к скамейке.
— Видишь, мама, — раздраженно сказала она. — Я ведь говорила… Ты меня уже сегодня замучила… Зачем тебе лодка? Всегда у тебя фантазия…
Клавдия Петровна молча улыбалась.
— Невеста, — сказал лодочник и хохотнул.
Темноволосая девушка встала с помоста, подошла к лодочнику.
— Я помогу погрести, — сказала она.
— С ума сошла, — подбегая, шепнула ей подружка-блондинка, — она ненормальная, разве не видно… И на танцы опоздаем…
— Не опоздаем, — сказала темноволосая девушка. — Я погребу.
Лодочник снова хохотнул и принялся отвязывать лодку.
— Я вам очень благодарна, — засуетилась Марья Даниловна. — Мама, — крикнула она, — идем, девочка нашлась. Девочка погребет…
Она взяла Клавдию Петровну об руку и осторожно повела ее к воде.
— Минутку, — сказал лодочник. — Я сейчас ее посажу.
— Только не сделайте ей больно, — испуганно сказала Марья Даниловна.
— Порядок будет, — сказал лодочник, осторожно взял старушку одной рукой под колени, другой за спину и посадил в лодку на корму.
Марью Даниловну он тоже подсадил, ухватив под локти. При этом Марья Даниловна дернулась, едва не свалилась в воду, взмахнула сумочкой и взвизгнула.
— Ладно, — сказала блондинка. — Я с вами… Тебя, Алка, нельзя одну отпускать. Ты тоже ненормальная.
Темноволосая девушка начала грести. Гребла она хорошо, лодка шла ровно, без толчков. От жары вода позеленела, попахивала гнилью, а ветер сильно отдавал дымом. Но Клавдия Петровна старалась дышать поглубже.
— Воздух какой, — сказала она.
— Ты простудишься, — сердито сказала Марья Даниловна, — не дыши ртом.
— Хорошо жить, — улыбнулась Клавдия Петровна. — Эх, была бы я молодая, как Маша… Ты все время недовольна, Маша… Посмотри, небо какое. Поехать бы на тот берег, лечь на траву… Я уже лет пятнадцать не была на том берегу…
Она опустила ладонь в воду. В воде ладонь полнела, а когда она вытаскивала ее, ладонь сразу как бы усыхала, становилась похожей на лапку.
— Ты схватишь воспаление легких, — сказала Марья Даниловна.
Клавдия Петровна вдруг озорно улыбнулась и ляпнула в Марью Даниловну водой.
— Прекрати, — отряхивая брызги, крикнула Марья Даниловна, — прекрати, девушек стыдно…