Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 2: Искупление: Повести. Рассказы. Пьеса (страница 20)
4
Дверь открыла Лидия Кирилловна. В передней горела синяя лампочка, и Лидия Кирилловна несколько мгновений удивленно вглядывалась, не узнавая, потом узнала, улыбнулась, но, как показалось Киму, без особого восторга.
— Вот это гость, — сказала она, — заходи, ноги вытирай…
— Я мимо шел, — стуча ботинками на лестничной площадке, говорил Ким, — решил посетить… Я, конечно, устроен уже… Общежитие получил… Работаю… Вот кекс, — он протянул коробку, — с Новым вас…
— Спасибо, — сказала Лидия Кирилловна, — тебя также… Зачем ты тратился… У нас гости… Раздевайся, посидишь.
Ким снял пальто, ушанку, одернул куртку и пошел следом за Лидией Кирилловной через переднюю, где было много вещей, которые обычно наслаиваются с годами и придают дому прочность, устойчивость, в отличие от предметов, недавно купленных, не оставивших еще даже следов на полу и стенках. Стоял резной шкаф красного дерева с вывалившейся дверцей и прислоненный к шкафу футляр стенных часов, тоже красного дерева. На том и другом были одинаковые вензеля, видно, работы одного мастера. Кованый сундук в углу отделял пространство, где валялись галоши и зонтики, там царил полумрак, и у Кима вдруг мелькнула мысль, конечно нелепая, что хорошо б забраться туда, лежать в тишине, среди уютного потрескивания. Он вошел в комнату, резко освещенную, абажур был несколько приподнят, обнажив лампу. Катя сидела за столом рядом с мужчиной в железнодорожном кителе с серебряными майорскими погонами. Другой мужчина был в форме Министерства финансов, весь покрыт кантами и с литыми гербовыми пуговицами вдоль мундира. Катя была в шерстяном платье с плечиками и рукавом три четверти.
— Вот, — сказала Лидия Кирилловна, — мальчик пришел… У нас в доме всегда было полно ребят… Катенькины соученики… Покойный муж даже ругался… Знаете, ответственная работа…
— Хватит, мама, — сердито сказала Катя, лицо ее было раздражено, хоть глаза и поблескивали от выпитого вина. — Откуда ты? — спросила она Кима. — Я думала, ты уехал…
— Нет, я работаю в шахте, — сказал Ким, — я мимо шел…
— Молодец, — оборачиваясь, сказал мужчина с литыми пуговицами, — таких люблю…
Лицо его было красным, а на лбу большие белые залысины.
— Садись, — сказал он, крепко пожал Киму руку и усадил рядом, — выпьем. — И налил водки.
Ким выпил, закусил селедкой, сняв с нее прилипший к кожице волос. Железнодорожник подмигнул ему из-за Катиной спины. Оба гостя уже казались Киму замечательными людьми, и он испытывал благодарность каждый раз, когда мужчина с литыми пуговицами то подвигал вкусный печеночный паштет, то наливал тягучие наливки.
— Не надо ему мешать водку с наливкой, — издали сказала Катя. Голос ее слышался точно через стену.
— Ничего, — сказал мужчина с литыми пуговицами, — он шахтер… Между прочим, слышали, арестовали Вадима Синявского… Этого футбольного радиокомментатора… Оказывается, он связан с сионистами. Допустим, ведет он футбольный репортаж… Бобров прорывается по правому краю… Допустим… А в действительности это код… Шифер, если сказать по-простому… Его там за рубежом принимают… Бобров, допустим, обозначает военный завод… А правый край место расположения… Тамбовская область, допустим… Хитро… — Мужчина отодвинул стопку, вылил из граненого стакана лимонад в пепельницу, налил в стакан водки так, что переливалась через край, густо посыпал водку перцем, потряхивая перечницей, хлебнул, пригнувшись, прикасаясь губами к стоящему на столе стакану, чтоб не расплескать, затем поднял стакан, выпил залпом и щелкнул пальцами. — Хорошо, — сказал он.
Железнодорожник отбросил корпус назад и вправо, так что оказался за спиной Кати, и кивнул на нее, скорчил гримасу, вытянув губы трубочкой. Мужчина прыснул.
— Хорошо, — повторил он, — или, допустим, некоторые думают, — продолжал мужчина, размахивая ножом, кусочки паштета срывались с лезвия и падали на скатерть, — вернее, бытуют демобилизующие настроения, что космополиты — это просто мирные граждане, определенной, так сказать, национальности, — мужчина подмигнул Киму, — в действительности же они просто готовили вооруженный путч…
— Попробуйте торт, — появившись сзади, сказала Лидия Кирилловна и, отодвинув полные объедков тарелки, поставила круглое блюдо с тортом. Крем сверху подрумянился. Кое-где светло-коричневая корочка лопнула, и вязкая сладкая масса выползла наружу.
— Ах ты, мое золотце, — сказал мужчина и обнял Лидию Кирилловну. Рука его поехала по сдобному плечу Лидии Кирилловны, зацепила грудь. Лидия Кирилловна зарделась, поправила перманент. Лицо ее было напудрено, а губы ярко подмазаны.
— Мама, — со злобой сказала Катя и поднялась. Железнодорожник взял Катю за локоть, усадил, зашептал что-то, отрезал кусок торта, налил наливки.
— А вы напрасно, — перегнувшись через стол, сказал Кате мужчина, — напрасно мать не уважаете… А еще замуж хотите…
Катя вновь поднялась, и железнодорожник вновь усадил ее за локоть, зашептал.
— Пошли мальчишку купить папирос, — сказал железнодорожник, обернувшись к мужчине.
— Сходи, брат шахтер, — сказал мужчина, — вот те деньги…
Ким скомкал деньги в кулаке и пошел к дверям, неуклюже влез в пальто. На лестничной площадке его кто-то окликнул. Ким обернулся, увидал железнодорожника.
— Слушай, — сказал железнодорожник, — возьми еще червонец. И папиросы себе возьми… Походи немного… Зайди и пригласи Катю на вечер… Скажи, встретил ребят… Придумай что-нибудь. Мы можем просто уйти, но неудобно… Я в одной системе с ее отцом работал… Катя ведь тебе нравится…
— Нравится, — тихо сказал Ким, — только денег не надо…
Ким пошел по лестнице, высоко подбрасывая ноги, вывалился из парадного и выбежал зачем-то к трамвайной остановке в конец переулка, плавно падая. Он постоял у трамвайной остановки, потолкался, затем свернул к магазину, ярко освещенному, там тоже была толчея, все спешили, поглядывали на часы, и захваченный веселым потоком Ким тоже спешил, глядел на пустое запястье левой руки. Он купил пачку папирос, плитку шоколада, это уже на свои деньги, у него теперь осталась мелочь со сдачи да две грязные, смятые бумажки. Ким выудил их из бокового кармана, где они были затерты среди пуговиц и разной шелухи, отряхнул, аккуратно сложил вчетверо и воткнул в маленький брючный карманчик спереди. Потом он побрел назад, вглядываясь в подъезды, так как дорогу знал лишь с другого конца переулка. Наконец он нашел свой подъезд, поднялся по лестнице и остановился в нерешительности перед дверьми, потому что оттуда слышались плач и крики. Потоптавшись, Ким все ж прикоснулся к звонку, погладил его, нажал. Крики сразу оборвались, послышались шаги, и дверь открыла Лидия Кирилловна, растрепанная и заплаканная.
— Вот и ты, — сказала она, на этот раз искренне обрадовавшись, — пойдем быстрее. — И, сильно взяв за руку, потащила в комнату. Гостей уже не было. Катя сидела перед столом, тоже заплаканная, растрепанная, шерстяное платье ее было расстегнуто у горла.
— Катенька, Ким пришел, — сказала Лидия Кирилловна. — Сейчас мы будем пить чай.
Лидия Кирилловна подошла к Кате, несмело протянула руку, пригладила Катины волосы, убрала их со лба, но Катя вдруг ударила мать по руке, оттолкнула и начала кричать:
— Ты издеваешься надо мной… Ты меня продать хочешь… Ты приводишь мужчин, и они меня разглядывают. Нравится, не нравится… Это унижает, это грязь… Но тебе наплевать… Окончу техникум и не буду… Не буду с тобой жить…
— Катенька, я хотела как лучше, — растерянно сказала Лидия Кирилловна, — он работает в управлении дороги… Оклад, машина… прекрасный семьянин… Жена его от рака померла… Помнишь, в прошлом году зимой были похороны и из Грузии самолетом привезли живые цветы… Об этом все говорили… Если б он разошелся или что подобное, я б его никогда не пригласила.
— Он перекривлял меня, — крикнула Катя, — думаешь, я не видела… За спиной показывал, какая я пучеглазая… Какие у меня вытянутые губы…
— Он шутил, — сказала Лидия Кирилловна, — и выпил немного. Напрасно ты его обозвала… Зачем этот скандал… Второй действительно неприятный тип, я его впервые вижу…
— Ах, неприятный, — крикнула Катя так громко, что изо рта ее брызнула слюна. — А зачем ты с ним флиртовала… Ты нарочно, нарочно, — уже в исступлении бормотала Катя, — ты нарочно приглашаешь ко мне мужчин, чтоб флиртовать самой… Вот… — выпалила она.
Лидия Кирилловна осторожно опустилась на краешек стула, сложив руки на коленях. Голова ее запрокинулась, лицо побелело, и губы от этого стали особенно ярко-красными, словно две сочащиеся красные полосы на мраморе.
— Чего ты стоишь, — визгливо крикнула Катя застрявшему в растерянности у дверей Киму, — воды… воды… Скорей воды… На кухне, на кухне…
Ким повернулся, неловко ударился грудью о дверной косяк и побежал через переднюю. Кухня вся была забита грязной посудой, ни одного чистого стакана. Ким растерянно метался, прислушиваясь к всхлипам, голосам из комнаты, опрокинул примус, разбил чашку, наконец сорвал со стены алюминиевую поварешку, наполнил ее водой и понес. Лидия Кирилловна и Катя сидели обнявшись, всхлипывая и что-то шепотом говорили друг другу. Лицо Лидии Кирилловны уже порозовело. Увидав Кима с поварешкой, обе рассмеялись.
— Мама, попей, — сказала Катя.
— Чтоб Кимушкины труды не пропали даром, — улыбнулась Лидия Кирилловна, спасибо, миленький. — Она взяла поварешку, глотнула. Катя осторожно принялась массировать ей виски.