Фридрих Горенштейн – Избранные произведения. В 3 т. Т. 1: Место: Политический роман из жизни одного молодого человека (страница 57)

Хрущев изображен был в капроновой шляпе и рубашке с широкой улыбкой на жирном крестьянском лице любителя простой и обильной пищи.

─ Хрущев обрушил на нас груду мифологических разоблачений, ─ встав и возбуждаясь, сказал Платон, ─ в этом хитрость… Может быть, когда-нибудь раскроется подлинность… Через двести лет… Сталин вызвал Хрущева и сказал ему: когда я умру, ты разоблачишь меня… Я скрепил их в единую силу кровью и страхом, а ты зароешь трупы и выгонишь остатки на свободу…

─ Ты бредишь! ─ выкрикнул Бруно.

─ Почему? ─ сказал Платон. ─ Что здесь похожего на бред?… Сталин понимал, что главная сила не в нем, а в надзирателе Хаткине… И он поручил Хрущеву спасти надзирателя Хаткина для будущего.

─ Это твоя опасная теория! ─ крикнул Бруно.

─ Настоящий троцкизм! ─ выкрикнула Ольга Николаевна.

─ Я противник Троцкого, ─ сказал Платон, ─ вам это известно.

─ Подлый троцкизм! ─ выкрикнул Моисей Бительмахер, который не обратил внимания на опровержение Платона и который на слово «Троцкий» реагировал как бык на красное, поскольку вел борьбу с троцкизмом с юношеских лет и ненависть к троцкизму пронес сквозь тюрьмы и лагеря.

─ Термины, термины, ─ как бешеный выкрикнул в свою очередь Платон, ─ мне слишком мало осталось жить (явная непоследовательность суждений, которую я отметил в этом сумбуре), мне успеть надо… Мне подавай надзирателя Хаткина и майора Двигубского, ─ и он стиснул до побеления свой кулачок карлика, ─ они меня на ж… сажали…

Резкое и грубое слово хлестануло среди шума и политических споров так, что на мгновение наступила тишина.

─ И тебя, Бруно, ─ продолжал в тишине Платон, ─ тебя тоже сажали… Специальная площадка была для этого утрамбована. ─ Он помолчал, громко сопя, и вдруг озверел так, что пошел красными пятнами. ─ Политическим онанизмом балуетесь, ─ крикнул он, ─ вот за что я вас ненавижу. ─ И, сказав это, встал и вышел, хлопнув дверью.

─ Какая мерзость, ─ поморщившись, сказала Ольга Николаевна, ─ он не Сталина ненавидит, он советскую власть ненавидит… Он, кажется, из поповичей и арестован чуть ли не в двадцать седьмом, когда редко арестовывали по наговору.

─ Сейчас трудно определить, Ольга Николаевна, ─ сказал Бруно, ─ кто сидел справедливо, а кто несправедливо… Да и вряд ли стоит этим заниматься.

─ Нет, стоит, уважаемый Бруно Теодорович, ─ резко поднялась на локте Ольга Николаевна, ─ очень даже стоит. Такие, как Щусев (значит, Платона фамилия Щусев, про себя понял я), такие хотят примазаться к нашей трагедии. Отец его, кажется, из крупных эсеровских лидеров. Только фамилия у отца, кажется, другая. ─ Ольга Николаевна затратила много сил на этот выкрик и после устало опустилась на подушку.

─ Насчет отца-эсера мне неизвестно, ─ сказал Бруно, ─ но то, что он юношей в заключение попал, это точно… У него одного легкого нет, да и второе гниет…

─ И все-таки я тебя, Бруно, не понимаю, ─ сказал Бительмахер, ─ не понимаю твоей привязанности.

─ Да не то что привязанность, ─ сказал Бруно, ─ подружились в лагере… Такая дружба часто необычной бывает и самому непонятна, как любовь…

─ Во всяком случае я убеждена, ─ сказала Ольга Николаевна, ─ что от таких, как Щусев, нам, людям, невинно пострадавшим, надо всячески отмежевываться и особенно оберегать от его влияния молодежь. Я видела, как Гоша, кажется, я правильно запомнила ваше имя, ─ повернулась она ко мне, ─ я видела, как Гоша смотрит на него с интересом… Кстати, Бруно, познакомься, это сын бывшего комкора Цвибышева… Тоже из реабилитированных…

Так несколько поздновато я был наконец представлен.

─ Фильмус, сказал альбинос, протягивая мне свою большую ладонь.

─ Скажите честно, ─ обернулась ко мне Ольга Николаевна, ─ ведь вам Щусев понравился? Вот так, по-комсомольски, не кривя душой…

Вопрос застал меня врасплох, я не успел сориентироваться в обстановке и, во-первых, еще недостаточно понимал, насколько нужны мне эти люди и в какой степени потому можно себе позволить кривить душой, а во-вторых, еще не понимал взаимоотношений… Чтоб получить время на обдумывание, я ответил нейтральной фразой:

─ Я выбыл уже из комсомола по возрасту.

─ А сколько же вам?

─ Двадцать девять лет.

─ Что вы говорите! ─ всплеснула руками Ольга Николаевна. ─ Не знаю, как ты, Моисей, и ты, Бруно, но я частенько попадаю впросак в смысле отсчета времени… Когда я была там, мне казалось, что это долго… А сейчас мне кажется, что мы там были совсем недолго… И вдруг встречаем наших начавших седеть детей… Гоша ведь совсем еще хорошо сохранился (прокомментирую ее замечание от себя: недоедание часто сохраняет в человеке за счет худобы моложавый вид), а Степан мой совсем седой (значит, у нее есть сын, понял я).

─ Дочь моя моложе твоего Степана, ─ сказал Моисей, ─ и то у нее седые волосы… А когда я вижу моих внуков, то понимаю, какой я старик… Кстати, Лиля должна была уже прийти… Ко мне моя дочь из Ленинграда приехала, ─ обернулся Бительмахер к Фильмусу, ─ остановилась, правда, у родственников ее мужа, там квартира большая.

─ Дело не в квартире, ─ сказала вдруг Ольга Николаевна, ─ просто твоя бывшая жена против того, чтобы Лиля заходила к тебе… Особенно с Зямкой… А между тем на что ей обижаться, она отказалась от тебя сразу же после твоего ареста. ─ И нечто вроде капризной ревности мелькнуло на землистом лице Ольги Николаевны, придав ей даже некую женственность.

─ Ну, ты не права здесь, ─ поспешно сказал Бительмахер, ─ и не будем сейчас на эту тему… Лучше перекусим… У меня на кухне ведь картошка жарится, я соседку попросил последить… Ты лежи, Ольга, я сам… Бруно, и вы, Гоша, давайте подвинем, пожалуйста, столик поближе к кровати.

Мы встали и подвинули.

─ Ну вот, ─ сказал Бительмахер, ─ ты замечательно сможешь ужинать с нами не вставая, ─ и, неожиданно наклонившись, он чмокнул жену в землистую щеку.

Этот его поступок почему-то вызвал у меня тошноту, и я вновь особенно сильно ощутил запах мертвечины, к которому начал было привыкать. То, что эти два человека, старых, физически ветхих, могут относиться друг к другу как мужчина и женщина, невольно покоробило, мне кажется, не только меня, но даже их товарища Бруно Фильмуса. Он, кстати, менее других, может, из-за грузности своей, имел лагерный вид, и на щеках его играло какое-то подобие здорового румянца.

Бительмахер вынул из полубуфета початую бутылку водки, подмигнул мне и вышел. Меня радовало, что разговор принял иной оборот и вопрос Ольги Николаевны относительно моей симпатии к Щусеву оказался как-то замят. Мне не хотелось о Щусеве говорить плохо, поскольку я побаивался, что Бруно может ему передать (я по-прежнему находился невольно в сфере бытовых интриг периода полного бесправия и борьбы за койко-место). Не знаю почему Щусев не то чтоб действительно нравился мне, но я угадывал в нем какие-то родственные мне нотки определенных чувств, и мне не хотелось перечеркивать возможность сближения с этим человеком (а что он самолюбив, я сразу определил, опять же по-родственному, и не сомневался, узнай он о моем неодобрительном отзыве, такому сближению не бывать). Но, с другой стороны, мне не хотелось портить отношений и с Ольгой Николаевной, явно Щусева ненавидевшей, и с Бительмахером, который был товарищем моего отца и нужен был мне в качестве свидетеля для соблюдения формальности по реабилитации. Поэтому я был рад, что этот вопрос был замят.

Меж тем явился Бительмахер с жареной картошкой. Поскольку в тот вечер я склонен был к разного рода нелепым сопоставлениям, то вспомнил, что и у Илиодора ел жареную картошку, пытаясь придать этому сопоставлению какой-то смысл. Правда, подумав не более минуты в этом ложном направлении и ничего путного и толкового не обнаружив в своем мозгу, я тут же пустые эти мысли отбросил и вновь вернулся к столу (вернулся мысленно, поскольку физически я все время за столом сидел).

Бительмахер разлил по стаканам.

─ Учтите, ─ сказал он мне, ─ это спирт.

─ Мы, северяне, к спирту привыкли, ─ сказала Ольга Николаевна.

Разговор стал оживленнее и веселее, хоть еще никто не выпил. Один лишь вид спирта вызвал возбуждение, также и у меня, и почему-то возникло желание опьянеть. Впрочем, налито было немного ─ по четверть стакана, а Ольге Николаевне и того менее… Бруно провозгласил тост за здоровье Ольги Николаевны. Выпили и снова разлили понемногу, по четверть стакана. Меня первоначально ожгло, затем, после нескольких ломтиков картошки, стало приятно.

─ Теперь давайте выпьем за Хрущева, ─ сказала Ольга Николаевна. ─ Есть политические деятели, которых оценивает не народ, а история.

─ Моисей, ─ сказал Фильмус, ─ дай мне Маркса, кажется, том второй, я хочу ответить Ольге.

─ Мне известен твой исторический фатализм, ─ быстро сказал Бительмахер. ─ Это как раз то, что чуждо марксизму.

─ Хрущев фигура не самостоятельная, ─ сказал Фильмус, ─ возникает спрос, и является предложение…

Что-то резко толкнуло меня, и в необычно после спирта бойком мозгу моем возникла фраза, которая плотно ложилась к предыдущей, как выигрышная костяшка домино.

─ Спрос порождает Рафаэлей, ─ стукнул я этой фразой фразу Фильмуса.

Вот когда начинает окупать себя времяпрепровождение в библиотеках… Я знал, что этой фразой утверждаю себя в глазах этих людей. И точно, Бительмахер и Ольга Николаевна рассмеялись.