Фридрих Глебов – Играя в людей. Том 1 (страница 44)
— Получай, тварь! — Хрусь-хрусь! — Получай! Получай!
— Отпусти, су-у-ка-а!!!
— замелькали перед глазами полупрозрачные сообщения, сбивая Колю с толка — и с опомнившегося противника.
Михаил с усатым катались по земле с переменным успехом подминая друг друга. Николай, скинутый с амбала, успел сделать только один удар — и ему тут же прилетела ответка. Студент повалился на землю. Но схватил шагнувшего было прочь бандита за ногу и резко дёрнул. Тот взвыл и упал рядом.
Миша подмял противника, ударил в лицо, перехватил руку. Пистолет, которым сейчас больше орудовали, как кастетом, отлетел в сторону. Женя спрыгнула со спины лысого, бросилась к оружию, подняла — и запустила в один из мусорных контейнеров, что стояли рядом. Миша вскочил на ноги. Переглянулся с девчонкой, и они, не сговариваясь словами, рванули прочь. На ходу Костин дёрнул Колю за шиворот, помогая встать.
— Быстро!
Николай припустился следом.
Студенты хорошо знали переходы и тайные уголки института, бандиты — нет. Студенты не чурались людей, а бандитам было велено «не светиться». Наверно, именно это их и спасло. И ещё Женя. Когда они ввалились на кухню с черного хода, двое парней, чистившие картошку (то ли подрабатывали, то ли это был элемент трудового воспитания), челюсти уронили от вида окровавленной девчонки в бюстгальтере. Та быстро состроила несчастный вид, назвала их «рыцарями» и получила поварской халат и шапочку (Коля недоумевал зачем, но предпочитал молчать), свитер одного из парней и информацию, где найти ключ от пожарного выхода с другой стороны. Впрочем, ключ искать не пришлось — дверь была открыта, ибо через нее ходили курить. Женька сорвала с вешалки первую попавшуюся куртку, надела ее на ходу и первой выбежала на мороз — в торчащем из-под куртки белом халате и криво сидящем на голове колпаке.
— Никого нет, давайте живее!
На «внешнюю» улицу вышли через пустующую библиотеку. Две сонные библиотекарши даже не особо обратили на них внимание, только проводили осуждающими взглядами. Выйдя через стеклянные двери, ребята, не сговариваясь, направились к остановке. По дороге Женя выкинула колпак и халат под какой-то куст. Над ее головой красовалась надпись: «9». Над Мишей высвечивалась цифра «12». Коля отводил взгляд от обоих голов, боясь, что окончательно сойдёт с ума.
В автобус сели молча, пряча лица в воротники. Коля заплатил за всех — тоже молча. Долго ехали на запад, потом на одной из остановок Костин с подружкой шагнули к дверям — и Николай по инерции тоже вышел. Миша обернулся, нахмурился, но ничего не сказал. Прошли маленький парк с куцыми деревьями, больше похожий на чей-то заброшенный участок, вышли к стройке. Там наконец остановились.
— Есть закурить? — спросила Женя, ни к кому конкретно не обращаясь. Михаил сурово сдвинул брови, открыл было рот, чтобы возразить — но Женька его опередила:
— Даже не думай читать мне сейчас воспитательные нотации.
Коля порылся в карманах, нащупал мятую пачку, протянул девчонке. Та взяла. Вытащила зажигалку из дрожащей Колиной руки, сама зажгла — и тут же всунула ее обратно, в холодные грязные пальцы парня. Коля опять открыл пачку, но сигарету выцепил только с третьей попытки.
Молчание затягивалось.
Николай прошел вперёд, сел на сваленные низкой горкой доски, закурил. Руки дрожали, тело болело, а мысли представляли собой какую-то страшную мешанину, в которой разбираться совершенно не хотелось. Хотелось умереть. Перезагрузиться, блин, если эта жизнь — всего лишь гребная игра!
Костин с подружкой отошли. Обменялись короткими рублеными фразами, к которым Коля даже не собирался прислушиваться. Ещё через пару минут Женя материализовалась в паре шагов от него — Коля не слышал, как она подошла, но почувствовал тепло, когда девчонка присела рядом.
— Дай ещё.
Студент протянул ей пачку и зажигалку. Щелчок-вдох-дым.
— Тебе восемнадцать-то есть?
— Это единственное, что тебя сейчас волнует?
Голос у нее был гораздо более спокойный, чем у самого Коли.
— Есть. Исполнилось недавно, — ответило она всё-таки, зло усмехнувшись. — Как будто возраст мог помешать этим троим меня выебать прямо у гребаной мусорки.
Николай не знал, что ответить, а потому молчал. Единственное, что приходило в голову, — банальная и лживая фраза «Все будет хорошо».
— Нас грохнут? — спросил он наконец честно.
— Хрен его знает. Они обознались, так что, может, когда найдут урода по кличке «Кость», о нас забудут. Всё-таки мы — просто обычные лохи, что с нас взять? Мы не пойдем в полицию — и они о нас не вспомнят. Так что ты лучше в травмпункт не ходи. Дома отлежись, сам. Кости же целы?
Кости, да и все остальное, чувствовалось так, словно тело пропустили через мясорубку, но Коля кивнул, мол, целы.
Вдох-выдох. Дым. Боль. Первое заглушает второе — и одновременно разъедает разбитые в кровь губы.
Ничего. Если боль есть — значит, он всё-таки не кукла, а его жизнь — не тупая комбинация ходов какого-нибудь двенадцатилетнего засранца.
— А они обознались? — спросил Коля, отрешённо рассматривая испачканные грязью и кровью руки.
— Рязань, вот только о тебе подумаешь хорошо, как ты становишься привычным «дерьмом столичным». Д'Артаньян, блядь. Нет, не обознались. Я кафешки крышую, а Миха держит бордель и торгует травкой. Тебе чё щас привезти: шлюху или кокс?
Коля не сразу сообразил, что сказанное — злая шутка. Отозвался лениво:
— Ну прости. Костин не похож на адекватного. А ты — на невинную девственницу.
Женя рассмеялась.
— А ты знаешь много девственниц?
— Нет.
Конечно, нет. Даже Лена девочкой не была. Хотя он никогда не спрашивал ее о бывших. А серьезно, с кем она встречалась до него? С каким-нибудь ушлым одноклассником? Почему расстались? Уехал учиться куда-нибудь в центр? Или у нее все так легко — легко встретились, спокойно разошлись? Да нет, она же плакала, считая, что он променял ее на игру. А дело было в разрядившемся телефоне.
Или нет? И он реально безответственный балбес, как когда-то назвала его в сердцах мама?
— Спасибо.
Слово прозвучало очень просто. Без пафоса, без насмешки. Именно тон и удивил Колю больше всего. Ты помог — тебе спасибо. Простая истина, но… От наглой девицы он не ожидал услышать подобного. Тем более в свой адрес.
— Я хотел уйти.
— Но остался же.
Остался. Иррационально надеясь, что он просто сошел с ума и очередную миссию воспринимает как реальную жизнь.
— Считай, что у меня отказали мозги в тот момент.
— То есть бывают мгновения, когда они всё-таки работают? — не удержалась от колкости Женя. Коля опять промолчал. Пикироваться словами не было ни желания, ни сил. Женя затянулась, смотря вдаль.
— Я не люблю чистеньких. Выглаженных, правильных маменькиных сынков. Ненавижу. Они всегда смотрят на тебя, как на дерьмо. Но дело даже не в этом. Дело в том, что по сути они сами дерьмо, только упакованное в новую рубашку. А я — в дешёвые тряпки с чужого плеча, что матери отдали из жалости родня или соседи. Или из чувства собственного превосходства. Мол, нате вам, убогим, от нашей царской милости. Ненавижу.
Я же ведь не выбирала мать. И отца. И дерьмо это тоже не выбирала. Я может хочу родаков во Франции иметь и всякие Пизанские башни рисовать. А имею сумасшедшую бабку в забытой богом деревне и учусь в техе на повара. Одежда, семья — не суть. Это рандом. Бросок кубика. Одному повезло, другому нет. Разве это даёт право считать остальных грязью под своими ногами? Смеяться над застиранными до дыр платьями и дешёвой косметикой? Да и кто смеётся? Те, кого до семи лет мамочка с ложки кормила, а до двенадцати подтирала зад?
Я ненавижу праздники. Когда все такие веселые постят свои улыбающиеся хари с цветами, жратвой, подарками. А потом невинно спрашивают: а как ты провела Новый год? Действительно, как, блядь, я его провела? Празднично! Мать была празднично бухая, ее новый собутыльник празднично пытался скрестить в мою дверь, брат празднично орал на него, потом на мать, потом на соседа, который возмутился, что Мишка тащит куда-то вяло сопротивляющуюся пьяную тушу. А мне десять, я стою посреди комнаты и реву, как дура. Тоже празднично.
В двенадцать я празднично втюхалась. Блядь, не знаю, с чего — жрать дома всегда было нечего, но буфера у меня отрасли быстро. И нашелся крендель — позарился. И ведь, сука, раскошелился даже. Раз пять цветы дарил, представляешь? По одной веточке, но для меня ж это было — неземная любовь. Ему тридцатник наверно стукнул. Не знаю, может, педофил, может, я и вправду выглядела старше. Когда в куртке — тощая вроде, а вот снимешь — сиськи с задницей деть некуда. Ребята дворовые так и норовили ущипнуть. Матушкина слава, конечно, подсобила. Любка — задранная юбка же. Значит, и дочка — такая же. Тебе же тоже говорили эту хуеву истину: яблонька от яблоньки. Или про осинку-апельсинку. Говорили. Папаша небось. А мать… Хорошая у тебя мама. Пирожками Мишку угощала. Мне два платья перешила. Мамка твоя — мечта, Коля. Только дура, что батю простила. Подлецов прощать нельзя. Подлость — не болезнь, от нее нет антибиотиков и спреев. А твой отец — пиявка. Поимел — метнулся на сторону в поисках лучше доли. Не получилось — вернулся. И ты такой же. Не совсем, но есть такое.