Фрейр – Вместе: Последний Обряд (страница 1)

Фрейр

Вместе: Последний обряд

Эта книга – не учебник по магии и не сборник древних преданий. Это моя история, родившаяся в воображении, где старые сказки переплетаются с новыми идеями.

Все, что вы найдете на этих страницах – магия, герои, сущности и места – это мой собственный мир, созданный для того, чтобы рассказать вам эту историю.

Он не связан с реальным фольклором, и, возможно, местами ему противоречит.

Потому что магия – это прежде всего вера в то, что даже в вымышленных мирах можно найти что-то настоящее.

Слет

Мирон

Думал, бес – твой друг? Здесь Урал покажет, кто кому прислуживает

Древние Уральские горы, как исполинские кости земли, проступали на горизонте, когда черная иномарка Мирона, словно пришелец из другого мира, тяжело пылила по разбитой грунтовке. За окном мелькали покосившиеся избы, гнилые заборы и редкие фигурки местных жителей, застывших, чтобы бросить настороженный взгляд на чужака.

Мирон, в своих черных джинсах и модных кедах, казался нелепо ярким пятном на фоне этой вечной, серой безмятежности. В глубине души, за слоями городской надменности, он чувствовал, как что-то древнее, тяжелое, словно сама душа этих мест, обволакивает его. Он привык властвовать над своей магией, а здесь чувствовал себя беспомощным, словно ребенок.

«Где же, чёрт возьми, эта сеть?» – прорычал он, швыряя смартфон. Экран упрямо светился ‘Нет сети’, и это был первый, болезненный удар по его уверенности. В темноте салона его бес-помощник Гоша издал тревожное шипение. Это было не обычное его ворчание, а глубокое беспокойство. Незнакомая, древняя энергия, словно плотный туман, обволакивала машину. Его собственные призывы, его магические формулы, казались здесь пустыми.

Мирон понял, что столкнулся с чем-то намного более могущественным, чем любой городской бес. Его высокомерие таяло. Его городская магия казалась бессильной. Это было не просто колдовство, а сама суть этих древних земель. Он, чернокнижник, привыкший повелевать, внезапно почувствовал себя подчиненным.

Он вышел из машины. В его взгляде уже не было прежней легкой усмешки, лишь глубокая сосредоточенность. «Ну что ж, бабуля, – прошептал он, и его голос был твёрд, – покажи, чему ты можешь меня научить. Я пришёл». Он двинулся к первому дому, шаг его был уверенным.

Он двигался по узкой, заросшей травой улочке. Из окон редких домов, казалось, тянулись невидимые нити любопытства. Городская пыль еще не осела с его ботинок, но он уже чувствовал, как эта земля, словно живой организм, втягивает его в себя, пытаясь определить его место. Он машинально попытался призвать небольшое пламя на ладони – простой трюк, который всегда был для него как дыхание. Но огонь лишь слабо мерцал, словно свеча на ветру, и тут же погас. Гоша рядом с ним зашипел еще громче, его форма едва заметно исказилась, будто ему было больно от чужой силы.

Мирон сжал кулаки, чувствуя, как его уверенность вновь сменяется раздражением. Он привык к тотальному контролю, а здесь даже самые простые заклинания давались с трудом. Каждый шаг был испытанием, а каждый шорох в кустах, казалось, был наполнен насмешкой. Он прошел мимо покосившегося колодца, от которого веяло чем-то древним и чистым. Рядом на скамейке сидела старушка, сгорбленная и сухая, как старый гриб. Её взгляд был прикован к Мирону, но она не говорила ни слова. Просто смотрела, и этот взгляд, казалось, проникал ему под кожу, видел насквозь. Мирон, привыкший к городским теням, где ни одна сущность не могла подобраться к нему незаметно, почувствовал себя совершенно беззащитным.

Он подошёл к калитке дома, где его ждали. Навстречу ему вышла ещё одна женщина, более молодая, но с тем же твердым, настороженным взглядом. Её мозолистые руки держали узелок с травами. Она остановилась в нескольких шагах от него, её глаза прищурились, и Мирон почувствовал, как её энергия, грубая и земная, сталкивается с его собственной. В её взгляде была откровенная неприязнь, которая, как он понял, была направлена не столько на него, сколько на ту магию, которую он принёс с собой.

Савва и Вита

Путь к дому предков – это не просто дорога. Это возвращение к себе.

В то время как Мирон приближался к деревне, в стареньком рейсовом автобусе, который мерно покачивался на извилистой проселочной дороге, сидел Савва. Его худое, бледное лицо, казалось, впитало в себя всю усталость мира, а глубокие глаза были устремлены вдаль, но видели они нечто иное – туманные силуэты, танцующие на периферии сознания. Тяжесть дара, медиумизма, ощущалась почти физически, словно незримый груз, давящий на плечи. Тревожное предвкушение, похожее на преддверие бури, пульсировало в висках, предвещая неминуемые события.

Он помнил тот день, когда дар впервые пронзил его, словно молния, расколовшая привычный мир на «до» и «после». Ему было всего шесть. Маленькая, прозрачная фигурка, стоявшая посреди детской комнаты, шептала: «Помоги…». Этот страх, первобытный, всепоглощающий, со временем трансформировался в жгучее желание понять и овладеть тем, что так безжалостно вторгалось в его жизнь. Он искал защиты, способ отгородиться от потустороннего мира, и Бабушка была его последней надеждой. Он хотел обрести не просто силу, но и покой, научиться контролировать свой дар, превратить его из проклятия в инструмент, щит, а не вечную рану.

В этот же момент, в совершенно другом мире, в шумном городском кафе, пахнущем свежемолотым кофе и корицей, сидела Вита. Ее тонкие пальцы сжимали чашку с эспрессо так крепко, что костяшки побелели. Вдруг татуировки на её предплечье, сложные узоры, начали слабо светиться. Образы, смутные, но зловещие, начали проступать перед её внутренним взором. Зов Бабушки, который она ощущала уже несколько дней, стал теперь почти осязаемым, мощным, неотвратимым импульсом, тянущим ее в глушь.

Она вышла из кафе, и городская суета растворилась за спиной. Дорога на восток, прорезая ночь, казалась путем в другой мир. Чем дальше они ехали, тем сильнее чувствовала Вита, как меняется воздух, как нарастает напряжение. Её татуировки зажглись ярче, словно под кожей разгорелся внутренний огонь. Образы приобретали чудовищную ясность: старые избы, древние камни и тени. Всегда тени. Длинные, извивающиеся, они тянулись к ней, их безмолвный шепот проникал прямо в сознание, пробирая до костей.

«Остановите!» – вырвалось у нее. Водитель испуганно дернул руль. Он бросил ей деньги, не дожидаясь, пока Вита сообразит, что происходит. «Я дальше не поеду, – заявил он, его голос звенел от страха. – Там что-то не так». Вита вышла из машины, чувствуя, как холодный ночной воздух проникает под одежду. Старенькая «Калина» умчалась прочь, оставляя ее одну посреди черного, безмолвного леса. Она глубоко вдохнула, ощущая леденящее спокойствие, которое всегда наступало после пика видений. Лес вокруг дышал, не живой, но древний, полный невысказанных секретов. Она двинулась вперед, ее движения были плавными, почти бесшумными. Она знала, что должна идти именно по этой тропе, что выбрала для нее судьба. И страх, и решимость переплетались в ее душе.

Евдокия

Травы и заговоры – это шепот земли. А земля, когда злится, кричит громче всех

В это же время, по едва заметной тропинке, спешно шла Евдокия. Ее шаги были легкими и быстрыми. Ее мозолистые руки крепко сжимали узелок с травами и свежим хлебом, чувствуя в каждом шаге неотвратимость грядущего. «Три понедельника», – этот шепот Бабушкиных слов не давал ей покоя, стучал в висках набатом. Она знала, что эти дни, отмерянные старой знахарке, были не просто временем, а последней возможностью передать то, что хранилось здесь сотни лет.

Деревенские тропы, исхоженные ею тысячи раз, казались сегодня чужими, пропитанными напряжением. Земля под ногами отзывалась глухим стоном, и Евдокия, знающая каждый камень, каждый ручеек этой глуши, чувствовала, как древние духи Урала встревоженно перешептываются. Это не было обычное волнение природы; это был предвестник чего-то большого, того, что могло изменить их мир навсегда. Ее старая магия, связанная с землей, реагировала на это вторжение, поднимая внутреннее сопротивление. Она прислушивалась к шепоту, который был незнакомым и чужим.

Наконец, показался край деревни, и она увидела избу Бабушки. Ее сердце замерло. У самого порога стояли трое незнакомцев: городской парень в нелепом красном костюме, бледный мальчик, который выглядел так, будто вот-вот исчезнет, и худая девушка со светлыми волосами и странными узорами на руках. От каждого из них исходила своя, незнакомая энергия, которая спорила с ее собственной, деревенской силой, создавая едва уловимое, но мощное магнитное поле отторжения.

Мирон, заметив ее, поднял бровь. «Опоздали, бабонька, – бросил он, небрежно отсалютовав бутылкой. – Мы тут уже с ночи палим». Евдокия остановилась в нескольких шагах. Ее взгляд прошелся по каждому, задерживаясь на Вите, чьи татуировки пульсировали, словно отзываясь на вибрации земли. Она видела, как Савва, весь сжавшись, крепко обхватил себя руками, его глаза, глубокие и печальные, шарили по сторонам, словно искали невидимые тени.

Она чувствовала их чужеродность. Ее доброе лицо омрачилось. «Никакие ваши городские штучки не заменят силы земли», – пробормотала она. Урал был ее домом, ее корнями. Она верила, что в этой земле, в этих травах, заключена истинная, нерушимая сила. И это знание должно жить. Даже если для этого придется сражаться с чужаками.