Фрейр – Марк, ты слышишь меня? (страница 3)
– Поняла. Спасибо.
Она положила трубку. Повернула в темный переулок за заброшенным заводом – место, где умирали даже воспоминания. Заглушила двигатель. Тишина обрушилась на салон тяжелым покрывалом. Только тиканье остывающего мотора отсчитывало секунды до распада.
Она достала из бардачка пачку сигарет – те самые, "Беломор", что курил ее муж. Рука дрожала, когда она подносила зажигалку. Первую затяжку она сделала глубоко, как делал он. Дым заполнил салон, смешиваясь с запахом ее духов и слез.
Она опустила голову на руки, все еще сжимавшие руль. Стекло быстро запотело от дыхания – будто сама машина плакала. Плечи затряслись – беззвучные конвульсии, будто внутри нее рушились невидимые опоры, державшие всю ее жизнь.
Я вернулся туда, где все началось. Воздух пах пылью веков и озоном – кто-то включил УФ-лампу, выискивая невидимые глазу свидетельства.
Молодой оперативник, лицо которого еще не носило маски профессионального безразличия, присел на корточки, чтобы сфотографировать блеклый контур на полу. Мой последний автограф.
Его взгляд-метроном скользнул по стене, зацепился за часы. Старомодные, с кукушкой, висевшие в простенке как реликвия другого времени. Деревянные, потемневшие от лет, с позеленевшим циферблатом. Он хмуро покосился на них, потом на свои наручные электронные, и снова на стенные. На его лице появилась трещина недоумения.
– Странно, – произнес он вслух, обращаясь к коллеге, перебирающему книги на полке. – Часы вроде шли. Механизм исправен. И остановились ровно на 4:17.
Он провел пальцем по стеклу циферблата, затем по стрелкам.
– Смотри, – продолжил он. – Пыль везде равномерная, а вот здесь, вокруг стрелок – чистое место. Как будто их недавно передвигали.
Его напарник подошел, взглянул:
– Может, хозяйка заводила?
– И время какое-то странное. 4:17. Не утро, не вечер. Середина дня.
Он достал лупу, внимательно рассмотрел механизм.
– Странно… пружина заведена. Часы должны были идти. Что-то их остановило. Ровно в это время.
В этот момент где-то вдали прозвучал гудок автомобиля. И часы… дрогнули. Секундная стрелка сдвинулась на одно деление, затем снова замерла.
Молодой оперативник отшатнулся.
– Ты видел?
– Что?
– Стрелка… она пошевелилась.
Напарник усмехнулся:
– Показалось. От усталости. Давай заканчивать, тут и так жуть берет.
Но оперативник продолжал смотреть на часы. На циферблат, где стрелки показывали 4:17. Время, которое стало для него чем-то большим, чем просто цифры на часах.
В тот же миг мир перевернулся с ног на голову. Холод, ставший моей второй кожей, вспыхнул белым огнем. Тишина взорвалась оглушительным ревом, похожим на звук рвущейся ткани реальности. Я снова проваливался в ничто, в ту самую бездну, что поглотила меня вначале.
Но на этот раз – с одним, четким, выжженным в сознании знанием. Озарением, которое было страшнее любой физической боли.
Часы остановились не после моей смерти.
Они остановились вместе со мной.
И это была не случайность. Это была первая ниточка Ариадны в моем личном лабиринте. Тонкая, едва заметная, но невероятно прочная. Ниточка, связывающая меня, эхо, призрака, с тем, что случилось в мире живых. С правдой. И я ухватился за нее всеми силами своего бесплотного существа, как утопающий хватается за соломинку. Потому что это было все, что у меня осталось в этом новом, странном существовании между мирами.
Где-то вдалеке Яна вводила очередную комбинацию паролей к файлам брата. Ольга Викторовна заводила двигатель, ее лицо снова становилось непроницаемой маской. Алиса вытирала слезы и открывала на своем компьютере дело Коршунова. А часы в той квартире все показывали 4:17.
Время моего последнего вздоха.
Глава 2. Я научился шептать. Но кто-то другой меня услышал
Я научился перемещаться. Это было не как ходить, а скорее как мысленное усилие – пожелал оказаться там, и мир проплывал мимо, краем сознания. Я был привязан к местам и людям, связанным с моей гибелью, как собака на невидимой цепи, чья длина измерялась не метрами, а силой нашей общей боли.
В тот вечер я был прикован к Алисе. Она одна в моём кабинете, вернее, в нашем или в том, что от него осталось. Она перебирала бумаги с моего стола, и каждое её движение было окрашено такой болью, что я физически чувствовал её как ледяные иглы под своей несуществующей кожей. Я видел, как её взгляд зацепился за наш общий снимок – мы тогда смеялись, как сумасшедшие, не подозревая, что будущее уже поджидает за углом с ножом в руке.
– Жаль, я не успел тебе всё рассказать, – прошептал я, глядя на её склонённую голову.
Она не услышала. Вернее, услышала не так. Она вздрогнула и обернулась, словно кто-то окликнул её по имени. В воздухе повисло напряжённое ожидание, густое, как смог.
И тогда я попробовал снова. Я собрал всё, что осталось от моей воли, в тугой, раскалённый шар и послал ей одну-единственную мысль, чёткую, как прицел. Это было похоже на попытку проткнуть толстое стекло – больно и мучительно. Я смотрел на фотографию в её руках и думал только об одном.
«Посмотри на часы».
Алиса замерла, схватившись за виски. Её лицо на мгновение исказила гримаса – не понимания, а физической боли, будто внутри черепа у неё что-то резко щёлкнуло. Её пальцы сами потянулись к фото, к маленькому будильнику на столе у меня за спиной на том снимке. Она прищурилась, поднесла фотографию ближе к глазам. И ахнула, отшвырнув снимок, будто он ужалил её. На циферблате, который был просто фоном, чьей-то рукой был обведён кружок – вокруг цифры «четыре». Та самая, роковая цифра. Но это было не всё. Приглядевшись, она увидела – стрелки на всех часах в кадре, включая её собственные наручные, показывали одно и то же время – 4:17.
– Марк?.. – её шёпот был полон не веры, а отчаянной, почти животной надежды. – Это ты? Это… больно.
Я не смог ответить. Силы покинули меня, и я отплыл в серую мглу, оставив её одну с этой жгучей загадкой.
Эта находка не стала для Алисы простой уликой. Она стала навязчивой идеей. Память о том, как я в день смерти ворчал, что опаздываю, бросив на ходу: «Встреча в четыре, у той свидетельницы», – столкнулась с материальным доказательством. В ее сознании эти обрывки сложились в приказ. Она решила, что я из-за гроба указываю ей на пробел в расследовании – на саму свидетельницу, на хозяйку квартиры. На следующее утро, придя в отдел, она первым делом направилась к Андрею.
– Надо копать вглубь биографии хозяйки той квартиры, – заявила она, положив распечатку того самого фото с обведенными часами ему на стол. – Марк нам указывает. Он что-то знал о ней.
Андрей устало потер переносицу. Он выглядел помятым и невыспавшимся.
– Алис, я уже проверял. Ничего криминального. Одинокая пенсионерка, бывший архивариус. Ни связей, ни темного прошлого.
– Не может быть! – голос ее дрогнул от нетерпения. – Он не стал бы просто так обращать на это внимание! Ты же видишь? Часы! 4:17! Это знак!
– Знак чего? – Андрей с раздражением отодвинул бумагу. – Что он сфотографировался в комнате с часами? Это паранойя. Ты не спишь, не ешь, ты ищешь знаки в пыльных углах. Может, он просто смотрел на время? Может, это совпадение?
Их конфликт был не просто спором о фактах. Это был конфликт памяти. Для Алисы ее воспоминания о моей одержимости делом, о моих последних странных словах, подкрепленные теперь «знаком» с фотографии, были единственной нитью, ведущей к правде. Для Андрея те же самые воспоминания – о моей порой безрассудной увлеченности, о моей склонности видеть заговор там, где его нет – были предостережением. Он помнил меня как блестящего, но одержимого следователя и видел, как Алиса скатывается в ту же пропасть. Его память заставляла его защищать ее от самой себя, даже если это значило отрицать мои послания.
– Ты его не понимал! – выпалила Алиса, и тут же сжалась, увидев, как боль отразилась в его глазах.
В воздухе повисло тяжелое молчание. Они оба вспомнили одно и то же. Тот вечер, несколько месяцев назад, когда я вломился к ним домой, растрепанный и возбужденный, с папкой в руках.
«Я что-то нашел, – говорил я, лихорадочно листая страницы. – Коршунов, эти аномалии… это не случайность. Это система. Они что-то скрывают».
Андрей тогда скептически хмыкнул: «Марк, опять твои теории заговора? Может, хватит?»
А я, обиженный, повернулся к Алисе: «Ты же веришь мне?»
Она тогда промолчала, опустив глаза. Этот молчаливый укор, это предательство – маленькое, бытовое – теперь жгло ее изнутри. И эта больная память о своей несостоятельности заставляла ее теперь цепляться за малейший намек с моей стороны, стремясь искупить ту давнюю вину. Для Андрея же та же сцена была подтверждением его правоты: он видел, как моя одержимость уже тогда начинала разрушать наши отношения, и был полон решимости не позволить ей разрушить и Алису.
– Ладно, – сдавленно сказал Андрей, ломая паузу. – Я еще раз проверю. Но, Алиса, ради всего святого, держи себя в руках.