Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 107)

Книга из школы лежит передо мной на столе. Желтая, обвиняющая. На обложке – черно-белая фотография Лихтенштейна. Он стоит в контрапосте и выглядит несколько женственно. Высокий потолок белой комнаты за его спиной говорит о том, что снимок сделан в студии.

Я больше не могу на него смотреть. Диван развернут к окну. Газон спускается к бурному морю. Там Америка, скрытая за искривлением земной поверхности, и ничего больше. Там находится «отсюда».

Я часто сидела здесь на диване, когда она была жива, и планировала побег из этого местечка. Я уеду отсюда. На следующий день после шестнадцатилетия я умчалась с острова, как крыса с пожара. В Лондон, спать на полу, в кроватях, где мне не очень-то хочется быть, лишь бы уехать отсюда. Я бы продала за это душу. Но моя мама осталась.

Она приехала навестить меня в Лондоне, как только у меня появилось свое жилье: я снималась в мыльных операх и деньги лились рекой. Ничто не создает такого ощущения богатства, как бедность в прошлом. Тотти приезжала в Лондон «навестить». Всегда «навестить». Возвращение назад не обсуждалось. Она всегда собиралась вернуться назад, на остров, который ее ненавидел.

Я просила ее остаться со мной в Лондоне. Несколько раз. Рыдающая, пьяная, умоляющая. Она брала мою руку и говорила: «Я люблю тебя», и «Ты же знаешь, что я не могу», и «Тогда они победят». Наконец она сказала, что больше не приедет ко мне, если я попрошу еще раз. И надо бросить пить, Эльза. У тебя нет зависимости, но ты пьешь из неверных соображений. Пей для удовольствия, сказала она, и только для удовольствия. Никогда не пей для смелости. Именно этим я и занимаюсь. Отхлебываю мерзкую водку, будто это лекарство, стараясь проглотить ее, чтобы она попала внутрь, не обжигая горло. Сегодня мне нужна смелость.

Я смотрю на книгу на столе и возвращаюсь мыслями к выступлению в маленькой переполненной библиотеке. Откуда у них вообще взялся подиум, интересно мне теперь. Все прекрасно меня видели. Задним умом я понимаю, что это напоминало шоу уродов в шапито и мне выпало быть тем самым уродом, на которого все хотят поглядеть. Карен сделала вручение книги центром всего действа. Должно быть, она все знала, слушая, как я рассказываю о своей жалкой карьере, появлениях в реалити-шоу, неудачных комедийных сериалах. Должно быть, она все знала, когда зажала меня в углу в аптеке.

Я опускаю взгляд на книгу.

Я пьянею и пытаюсь найти другое объяснение: это традиция? Люди дарят другим последнюю книгу, которую они брали в их библиотеке? Нет.

Мне надо было спросить: кто-то предложил эту идею? Но я нутром чую, что ответ будет отрицательным. Никто этого не предлагал. Карен Литтл предложила подарить тебе эту книгу. Никто больше не мог знать, какую книгу ты брала последней из школьной библиотеки. Да и с какой стати? С какой, черт возьми, стати? Это что-то значит только для Карен и меня.

Я открываю книгу. Техника тогда еще не дошла до этого уголка Шотландии. Не было ни чипов, ни автоматических напоминаний, которые посылают читателям на телефоны. На книги ставили штампы. С тех пор как я взяла книгу семь лет назад, никто ее не брал. Конечно же. Она лежала в шкафу у Карен.

Я начинаю плакать и глажу порванный форзац. Оказывается, я рада, что мама уже умерла, когда Карен дала мне это.

Я пролистываю книгу вроде бы небрежно, но я знаю – еще до того, как страницы раскрываются на нужном месте, – что записка по-прежнему там. Страницы расступаются, как Красное море.

Порванный уголок, писчая бумага, узкая, тонкая разлиновка. Даже крошечные волокна у порванного края стали абсолютно плоскими за семь лет.

Записка лежит лицевой стороной вниз, но чернила просвечивают. Я беру ее и переворачиваю. Написано старательно, чтобы скрыть почерк:

Она нарвалась, и Паки Харрис ее изнасиловал. Вот поэтому.

Школьная библиотека всегда состояла из старых изданий. Большинство книг были подержанными, их жертвовали школе доброжелательные местные жители, очищая дома умерших родственников. Книги по истории были наследием Британской империи. В текстах встречалось слово «узкоглазые» и прочие, не менее устаревшие. Книга о Лихтенштейне была по сравнению с ними сверхактуальной. Она вышла всего пятнадцать лет назад и рассказывала о современном художнике. Наткнувшись на нее, я пришла в восторг. Я не знала, что делал Лихтенштейн. Я была подростком с претензиями. Я воображала, как иду по городу с книгой руке. Представляла себя в Нью-Йорке, в Лондоне, мои споры о Лихтенштейне с лондонцами. Я не знала, пока не попала туда, что большинство лондонцев так или иначе тоже происходят с маленьких, полных ненависти островов.

На автобусной остановке, по пути из школы, ожидание с книгой на коленке: пусть все видят, что я ее читаю. «Мне плевать! Я предпочту утонуть». А потом – поворот страницы и появление записки. Болезненный сдвиг всей жизни. Кем я была? Чем я была? Поднятый взгляд. Карен Литтл стоит на другой стороне и, как обычно, глядит на меня так, словно желает убить.

Лучший урок актерского мастерства в моей жизни.

Вернуть записку на прежнее место. Закрыть книгу.

Закусить губу.

Улыбнуться, глядя мимо Карен, и поискать взглядом автобус. Я думала, что меня стошнит. Я думала, что заплачу. Ни того ни другого не случилось. Я сидела, спокойная с виду, думала, как выглядит человек, который не получил острого укола в сердце, – и сделала это. Стала искать взглядом автобус.

Почесала лицо.

Увидела овцу на берегу моря и несколько минут следила за ней. Карен все это время смотрела на меня, а потом пришел автобус, я вошла в него, улыбнулась водителю и села. Может, она подумала, что я не нашла записку. Может, поэтому она снова дала ее мне. Как бы то ни было, Карен Литтл сделала меня актрисой. Надо отдать ей должное.

Доехав до своей остановки, я испытала сильнейший ужас. Тотти могла найти книгу. Записка могла оказаться правдой, и она могла сказать мне об этом. Почему я просто не выбросила записку? Казалось, она неотделима от книги. Я завернула книгу в пластиковый пакет, засунула ее под густой куст утесника, где она пролежала всю ночь, а утром подобрала и отнесла назад в библиотеку. Надо было вынуть записку, но я не осмеливалась ни смотреть на нее, ни прикасаться к ней.

Я тогда еще подумала о почерке. Карен нарочно изменила его, потому что я знаю ее руку? Зачем стоять и смотреть, как я нахожу записку, сидя на автобусной остановке? Или она сделала это на тот случай, если вмешается полиция?

Я так и не сказала Тотти о записке. Никогда. И я рада. И знаю, что всегда буду рада этому.

Вспоминаю, что ее нет, в пятнадцатый раз за час. Мысли летят, несутся куда-то, а потом БАБАХ. Шок. Неверие.

Тотти нет. Мир кажется обедневшим. Кажется бессмысленным. Следующий вдох кажется бессмысленным.

Я сижу на диване и смотрю, как волны разбиваются друг о друга, пытаясь добраться до берега, но их тащат назад за пятки. Бессмысленная борьба. Потом я делаю усилие. Я усердно пью безумное питье и становлюсь безумно пьяной.

Сейчас глубокая ночь, и я просыпаюсь на диване. Я в поту и пахну чем-то незнакомым, странным и кислым. Море завывает снаружи, яростное серое море. Море наносит себе увечья. Я убью Карен Литтл. Я так зла, что едва могу дышать.

Первая проблема – машина. Я сажусь в машину, завожу двигатель и сдаю задом в стену. Кажется, удар был сильным, если судить по скрежету металла, но мне это настолько безразлично, что я и не думаю выходить наружу. Ветрено. Морские брызги за ветровым стеклом – как густой туман.

Включена задняя передача. Так вот в чем проблема.

Я решила проблему и вдохновлена этим.

Я переключаю передачу. На этот раз выбираю переднюю и уезжаю. Еду мимо утесника, где давным-давно спрятала Лихтенштейна. Двигатель стонет и рычит как-то недовольно – наверное, третья скорость. Первая скорость. Да, это подойдет. Я перевожу двигатель на первую скорость, и он снова доволен. Я надела пальто? Где вообще живет Карен? Я ее найду. Где бы она ни жила.

Я еду на самую вершину холма и смотрю вниз, на огни города и гавани. Там чернильная темнота, и дорога исчезает впереди, проглоченная темнотой. Фары! Конечно, фары выключены.

Я останавливаюсь на вершине холма, над городом. Она где-то там, внизу. Я ставлю машину на ручник и ищу, где включаются фары. Я не знаю эту машину. Выключатель должен быть на руле, но его там нет. И на приборной панели тоже нет. Зачем они спрятали его? Это нелепо, небезопасно. Я напишу в компанию.

Мне стучат по стеклу и кричат сквозь проливной дождь – ЗДРАВСТВУЙТЕ?

Лицо. Мужское лицо в окне. Улыбается.

Я опускаю окно. Я и так возмущена из-за проблем с безопасностью, а еще дождь льется в машину и ноге холодно. Теперь я в бешенстве.

Какого черта вы здесь делаете?

Эльза? Он мило улыбается, такой же круглолицый, как всегда. Тэм. Господи, какой он красивый!

Я слышал, что она умерла, Эльза. Я ехал, чтобы проведать тебя.

И начинается такой диссонанс: в уме я повторяю «Тэм» снова и снова, на разные голоса, дружелюбно, удивленно, восторженно – о-привет-как-жизнь! Но во внешнем мире я издаю резкий звук, взвизгиваю, как раненый поросенок, очень высоко. Лицо напряжено, я не могу двинуть ни одним мускулом и крепко сжимаю руль обеими руками. И лицо у меня мокрое.